Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Премьера Японии Уно скинули за роман с гейшей. Претендента на пост президента Америки дезавуировали за связь с манекенщицей, кандидата на министерский пост Тауэра забаллотировали как бабника. На экранах мелькают смущенные старцы, которых непросто представить любовниками. Им бы радоваться, а не оправдываться. (Комментарий, сделанный в 1990-х: Все это были детские шалости в сравнении с клинтоновской эпопеей, которой закончилось тысячелетие. Не было большего бесстыдства, чем этот поход за целомудрие на фоне всемирного борделя.)

Тертуллиан был лапидарен, категоричен, не признавал вариантов. Всего три слова: «Мысль есть зло». Господи, а если он прав? И столько лет мы напрасно терзали наши несовершенные головы? И даже мысль, что подданный выше империи, – такое же зло? Невероятно.

Когда притомившуюся элиту с ее рафинированной надбытностью влекла шершавая сила вождя, это было легко объяснить их полярностью. Но, случается, друг друга притягивают в чем-то родственные натуры. Любимая кинодокументалистка Гитлера Лени Рифеншталь умела быть независимой. Женщина эта еще жива. Ей минуло 87, она увлекается подводными съемками, подводным плаваньем, не расстается со сравнительно молодым возлюбленным. Недаром ее картина о фюрере носила название «Триумф воли». Нацизм ее никогда не прельщал, но воля была ее религией.

Сталин и Гитлер отлично поняли ошибочность установки Калигулы: «Пусть ненавидят, лишь бы боялись». Страх должен сопровождаться любовью. Восторгами. Судорогами. Обожествлением. Тогда он действительно эффективен. Люблю и молюсь, оттого что боюсь. Только страх-обожание дает власти гарантию ее сакральности и незыблемости.

Суд вынес писателю Эмилю Золя, вступившемуся за капитана Дрейфуса, обвинительный приговор, и ликующая толпа ненавистников забрасывала его оскорблениями. Золя крикнул в ответ: «Каннибалы!» Чудится, что в это мгновение он знал: на пороге век людоедов. Через три с половиной десятка лет умирающий генерал Дрейфус сказал: «Итак, я страдал напрасно». Каннибалы торжествовали повсюду. Привольно им – и в конце столетия.

Карамзин говаривал, что три вещи может поставить себе в заслугу: не состоял в службе, не имел долгов, не отвечал на критику. Мистическое провидение наших анкет и наиболее достойных ответов. Правда, заслуги моего современника выглядели более скромно: не состоял в оппозиции, не имел взысканий, не отвечал взаимностью на любовь иностранки.

Возникнут ли снова в нашей жизни эти зловещие видения – особые отделы, первые отделы, отделы кадров, непроницаемые надсмотрщики с холодными белыми глазами, остановившимися, как у трупов, с полным отсутствием примет, с готовностью перемолоть человека…

Дистиллированная, отобранная, препарированная жизнь мемуариста.

Когда читаешь стихи Ахматовой о Валерии Сергеевне Срезневской, думаешь о высокой дружбе, пронесенной сквозь огромную жизнь. Когда читаешь воспоминания Лидии Корнеевны Чуковской, узнаешь, что Срезневская была психопаткой, к тому же еще самовлюбленной (цитаты из ее текстов свидетельствуют), узнаешь, что Ахматова тяготилась, страдала из-за ее визитов. Поэзия и Проза видят по-разному, пусть даже глядя в одном направлении.

Интерлюдия

А.Т. я помнил еще по Баку. Был он честолюбивым юношей. Вскорости после моего отъезда он тоже перебрался в столицу – тут я его потерял из виду. В драматургии не преуспел, писал очерки, защитил диссертацию, пробивался и выбивался, проделывал с немалым упорством весь крестный путь провинциала. Мы не встречались десятилетиями, хотя и жили, в сущности, рядом – под тем же самым московским небом. И вдруг однажды столкнулись на отдыхе. Я его не сразу узнал – он облысел и запылился, хотя, как прежде, был худ и юрок. Нет, ничего не напоминало ртутного южного молодца, готового взять приступом мир. Присели на скамью, и он бодро начал рассказывать о себе, все ладится, спорится – все о’кей.

Неожиданно для себя самого я спросил: «Что, Шура, быстро прошла наша жизнь?» И хотя я сказал это о себе, пожаловался на гонку времени тому, кто знал меня молодым, он вдруг оборвал себя, замолчал и безнадежно махнул рукой.