Зеленые тетради. Записные книжки 1950–1990-х

Сколь ни странно, но у меня эта склонность оборачиваться, воскрешать «то, что было», обнаружилась еще в юные годы, когда я все связывал с завтрашним днем. Видимо, чувствуя неудобства от избирательности своей памяти, Соллогуб с сожалением отозвался о «рассыпчатости воспоминаний». Не ощущая ли эту опасность еще на подсознательном уровне, с молодости ведешь дневники?

И брел маргинал по своей обочине, уныло мечтая стать центром вселенной.

Итальянский писатель Джузеппе д’Агата сказал мне, что его привлекает мой «иронический склад ума». В этот миг я мысленно восхитился его подкупающим простодушием.

Побывал на «Вальпургиевой ночи». Никто не умеет так органично и так естественно сопрягать несочетаемые понятия, как умеет Венедикт Ерофеев. В особенности очаровательны романтизированные клише.

Политическая бюрократия всегда нуждается в «идейной» обслуге – интеллектуальные холуи могут спокойно планировать жизнь – они постоянно будут востребованы.

У советского way of life есть и бесспорное преимущество, придающее ему привлекательность: живем погано, но можно расслабиться.

Функционер высочайшего ранга обвинен в получении взятки. Он возмущенно восклицает: «Да это же парадокс! Парадокс!» Либо забыл слово «абсурд», либо счел, что «парадокс» будет крепче. Странная каста! За долгую жизнь так и не освоила значения слов, столь преувеличивая их значение, – они их всегда убежденно считали более важными, чем дела. Тут вам и парадокс и абсурд!

Приговор оглушителен в тишине – на гульбище он просто не слышен.

Пушкин сочувствовал Чаадаеву – у нас он лишь «офицер гусарский». Увидел бы нынешнюю казарму! Пожалуй, гусарские офицеры были тогда не худшей средой. Как выяснилось, и для самого Чаадаева. Он был не единственный там Периклес (тем более не единственный Брут). Не там оказалась его пустыня.

Оскал ненависти – первая улыбка свободы. Ты этого хотел, Жорж Данден?

Худ, ощерен, безапелляционный тон, ежеминутное самоутверждение, холит свое родословное древо, которое бережно содержит в старинном сафьяновом переплете. нервен до потери сознания – явные следы вырождения.

24 июня 1989 г. Передача «До и после полуночи». Ахматовский «Реквием» на музыку Дашкевича исполняет хор ансамбля Министерства внутренних дел. Круг замкнулся. Время трагикомедии. Освоенные мысли, присвоенные чувства.

Когда мысленно представляешь Рильке таким, как описал его Цвейг, – его изящество, его сдержанность, его неприятие всяких излишеств, всего, что шумно, звучно, настойчиво, переливается через край, когда читаешь о человеке, грустно мечтающем о тишине, почти отшельнической неприметности, всегда исповедующем культ дистанции и испытывающем детский ужас от внешнего проявления страсти, представляешь и то, в какое смятение, в какое отчаянье его приводили истерические письма Цветаевой. Не удивлюсь, если этот шквал ускорил его раннюю смерть.

Не торопись расстаться с работой – возьмут тебя голыми руками.

Весна – такой же обман и иллюзия, как всякая другая надежда.

23 марта 1989 г. наша безумная планета всего на шесть часов разошлась с астероидом. А мы, недоумки, все лицедействуем на этой приговоренной сцене. И некогда ни подумать, ни вспомнить, что некто – неведомый и невидимый – уже дописывает свою пьесу о провалившихся актерах. У мексиканцев в ходу поговорка: «Нет худшего глухого, чем слепой».

Отец Сергий Булгаков советовал «любить в своем народе, как и в себе самом, не себя, но свое призвание». Все перемешано и смещено. Призванье отдельного человека определяет смысл его жизни, дает ей и вдохновенье и цель. «Призванье» народа всегда ведет к национальному мессианству, к утверждению своей исключительной роли, особого своего назначения.

Политика упрекают в том, что он не выполнил обещаний. Ответ: «Да, я это обещал, но я не обещал это выполнить».

Диалог интеллектуалов.

– Что скажешь о такой парадигме?

– Всегда предпочитаю синагму.

Бедуина, попавшего в город, спросили: «Зачем ты поехал на красный свет?» Он объяснил: «Другого не было». Исчерпывающий ответ для всех – в сущности, никогда нет выбора.

Вдова Тарковского спросила Липкина, согласен он с тем, что покойный Арсений был подлинным великим поэтом? Помедлив, Липкин ответил вопросом: «Какой великий? Великий Пушкин? Великий Фет? Великий Анненский?» Тут уж задумалась вдова. «Великий Анненский», – таково решение. Липкин долго молчал, потом произнес: «Обдумаю». На этом простились.

«Все течет». Почему все же Гроссман увидел в византийстве аскетизм и чистоту?

Ярузельский. Темные очки, вздернутая голова, белый лоб, ломкие, зачесанные назад волосы, бледные губы, заостренный нос. Выражение лица трагедийно-торжественное. Кажется, он стоит у стены и готов с достоинством встретить пулю.