Женщины в России, 1700–2000

И все же реакционеры оказались не в состоянии повернуть время вспять, особенно в сфере образования. Общественный запрос на женское образование был достаточно высок. В царствование Александра III количество женских гимназий — средних школ, существующих на благотворительные взносы и устанавливающих высокую плату за обучение, — увеличилось почти вдвое. В разгар реакции сотни русских женщин уехали за границу, чтобы поступить в швейцарские университеты. Женщины продолжали требовать расширения своих возможностей, и после смерти Александра III чиновники стали восприимчивее к их призывам. В 1894 году на Бестужевские курсы пожелало поступить столько абитуриенток, что потолок приема был поднят; шесть лет спустя набор увеличился почти до 1000 человек. В 1895 году царь утвердил создание Санкт-Петербургского женского медицинского института. Московские высшие женские курсы (курсы Герье) вновь открылись в 1900/1901 учебном году. В 1903 году в Одессе открылся специальный Женский педагогический институт, где на первых двух курсах обучалось 600 студенток. Со временем социальный состав учащихся становился все более разнообразным. Например, в середине 1880-х годов из семей купцов или ремесленников происходило около трети из 851 курсистки-бестужевки, а большинство остальных составляли дочери дворян и чиновников. Двадцать лет спустя, когда количество курсисток увеличилось впятеро, доля дворянок среди них упала ниже 45 %, а дочери мещан и крестьян составили более трети[110]. В аудиториях и читальных залах молодые женщины из семей священников, купцов, ремесленников и даже крестьян сидели рядом с дочерьми привилегированной элиты.

Курсисткам недворянского происхождения приходилось иногда преодолевать огромные препятствия, чтобы получить образование. Когда Елена Андреева, дочь видного московского купеческого рода, изъявила желание поступить на Бестужевские курсы, мать поначалу воспротивилась этому, опасаясь, как бы впечатлительная Елена не попала под влияние «стриженых нигилисток, что отрицают Бога и нравственность» [Андреева-Бальмонт 1997: 229]. Мать дала свое разрешение только убедившись, что времена нигилизма прошли и теперь в курсистки идут девушки из хороших семей, которые относятся к учебе серьезно. Но и после того как купеческая элита приняла идею высшего образования для женщин, ниже по социальной лестнице и за пределами крупных городов отношение к образованию выше начального еще долго оставалось двойственным. Елизавете Дьяконовой удалось поступить на Бестужевские курсы только по достижении совершеннолетия, то есть 21 года, и только после того, как Министерство просвещения убедили отменить требование родительского разрешения. Курсистки из бедных семей по-прежнему страдали от жестокой нужды, снимали сообща комнаты в холодных, темных, кишащих тараканами квартирах и с трудом могли прокормить себя во время учебы. Последние страницы газет были усеяны объявлениями от таких студенток, ищущих работу гувернанток, переводчиц, компаньонок, переписчиц, личных секретарей на полставки и тому подобное. Таким образом, все увеличивающаяся доля женщин-учащихся из низших слоев общества может служить свидетельством не только растущего признания идеи женского высшего образования, но и силы женского стремления пробить себе «окно в мир»[111].