Жизнь адмирала Нахимова

Откуда Николай Александрович так много знает? И братья его очень способные. Александр - кавалерист, пишет стихи... Николай мог бы написать историю корпуса? Наверное. Как сначала корпус перевели в Кронштадт, а потом царь Павел Петрович распорядился устроить кадетов в столице. Говорят, в Кронштадте очень плохо кормили, все кадеты были разуты, в классах были выбиты стекла и кадеты воровали дрова. Но, конечно, там было интереснее. Морская крепость, и очень много больших кораблей и иностранцев. А в Петербург судам нельзя приходить, потому что на устье мелко...

"Я еще очень мало знаю..."

И вдруг становится удивительно, что все знаменитые моряки были мальчиками, как он: что так же в корпусе учились Лаптевы, Овцын, Челюскин, Чириков, такие отважные исследователи... И Ушаков, и Сенявин, которые побеждали флоты неприятеля? Смешно! Адмиралы?! Адмиралы сидели за партами и, может быть, не понимали задачу по навигации?

Нет, должно быть, они очень выделялись. Сразу. Как Николай Александрович...

Павел ныряет в холодную постель. Неодолимая сила притягивает его голову к подушке, и еще один тихий посвист входит в сонное дыхание первого отделения третьей роты.

Гардемарины толпятся на кронштадтском стимботе. Павел рад, словно сейчас только поступает в корпус. Пряно пахнет смолой, солью. До горизонта уходит светлая вода. А небо высокое, голубое, чистая эмаль и всего одно розовое облачко уплывает к Ораниенбауму.

Путешествие началось. Машина перестала отчаянно стучать. Для экономии огонь в топке погашен. Из высокой трубы уже не летят, к радости пассажиров, искры и хлопья жирной копоти. Бог с ним, с новшеством, заведенным в нынешнем году. По ветру и так ладно идет стимбот. Хлопает парус, гудит и скрипит дерево, музыкой отдается в ушах каждый звук моря. Впрочем, какое же это море?! Берега не отступают, за ботом неотступно следуют мызы, монастырские главы, дачные домики, купы зелени. Это Сергиева пустынь, Стрельна, Петергоф, еще дальше - Ораниенбаум.

Павел переходит на другой борт. Отсюда море кажется шире и темнее.

Харьковчанин Андрюша Чигирь подталкивает Павла к группе гардемаринов.

- Ходим, Павка, князь про Кронштадт кажет. Видать уже.

Павел хочет сразу вобрать в себя низкую угрюмую землю, многоугольники каменных фортов, лес корабельных мачт, башни старого корпусного здания ныне там штурманское училище... Он почти не следит за рукой кадетского любимца, тишайшего князя Ширинского-Шихматова, показывающего первокампанцам примечательные места Кронштадта.

Павел угадывает многие здания. Он узнал и полюбил их, расспрашивая братьев, Бестужевых и товарищей в корпусе.

- Царь неутомимо преследовал шведов. Наши гребные суда высадились на острове Ретусари. Шведы так спешно бежали, что оставили в добычу котел с обедом своим. Сие событие и дало повод к наименованию острова Котлином.

Надобно верить ученому князю. Однако же Котлин был принадлежен исстари к Новгородской земле... Павел прислушивается.

- Царь-моряк оценил, что оборона острова преграждает путь к новому граду, что по мелководью на входах в Неву основательнее строить суда в Кронштадте и здесь иметь торг с иностранцами.

Шихматов недолго увлекает в историю: он помнит, что гардемарины начинают практическое плавание, и заканчивает свои объяснения навигационными указаниями:

- Длина от Военной гавани до Толбухина маяка шесть миль. Ширина между Купеческой гаванью и Кроншлотом - кабельтов, между Цитаделью и Рис-банкой около мили, против косы и маяка до материкового берега - не более двух миль. Течение на рейде обычно пол-узла, но ежели много воды, оное доходит до узла с четвертью. Течение есть следствие невского течения и направляется по фарватеру к западу. Следует, господа, запомнить, что при продолжительном западном ветре сие течение оборачивается к Неве и тогда грозит бедствием нашей столице...

Стимбот идет по Купеческой гавани. С низкой палубы кажутся огромными двухдечные корабли, привлекательны и пузатые шхуны с косыми парусами, и стройные бриги, и даже тендеры, шебеки и требаки. Над судами вьются пестрые флаги Англии, Франции, Швеции, Дании, Гамбурга, Штеттина, Мекленбурга, Португалии, Испании и Сезеро-Американских Штатов. С тяжело нависших к воде корм, с облегченных приподнятых носов уходят под воду якорные канаты.

Тихо, ясно, ветер слабый - бомбрамсельный. Судовой мусор - щепу, солому и гнилые овощи - течение сбивает в кучи и, словно плоты, медленно выносит на рейд.

Второкампанцы изображают перед новичками бывалых моряков. Они раскачиваются на широко расставленных ногах, хотя нет качки; они ловко сплевывают за борт, хотя не жуют табака, и бросают едкие замечания о судах.

- Немец, должно быть, напоил свой бушприт. Он совсем клонится к воде.

- Смотри, у датчанина фор-штаг идет враздрай с грот-стень-штагом. Бьюсь об заклад, шкипер и его команда окривели на один глаз.