Жизнь адмирала Нахимова

Бойкий сосед - его фамилия Лутковский - приглашает:

- Пойдем на ваган.

- Куда?

- Без разрешения, значит. На Смоленском поле драка с горными назначена.

Павел соглашается за себя и за Ивана. Нельзя нарушать дух товарищества. "Старик" может ославить их трусами.

Вылазка назначена вечером. Лутковский ведет новичков черными лестницами. Они выбираются в мрачный двор, бегут в темноте по Четырнадцатой линии. Где-то заливаются псы. На перекрестке, над сонным будочником, тускло горит фонарь. У стекла роем белых мух летят пушинки снега.

Лутковский рассказывает:

- С горными у нас была генеральная драка. Мы им орем: "горные, заборные", они нам: "морские, воровские". Потом свалились, квасим, квасим морды... Даже ротные разнять не могли. Ты любишь драться?

Павлу мальчишеские драки неинтересны. Но отвечает равнодушно:

- Люблю.

На Смоленском поле пусто. Постепенно сходятся несколько кадетов Морского и Горного корпусов, сговариваются отложить драку за недостатком сил у обеих сторон.

- Ничего, еще попадешь в драку, - утешает нового приятеля Лутковский.

- Попаду, - спокойно соглашается Павел.

Ротный командир обошел отделения. В дортуарах укладываются спать, шепчутся по углам. Великовозрастные, из тех, что стали "на три точки", сидели в одном классе три года, продолжают делиться итогами воскресенья, хвастают выигранными в трактире партиями на бильярде и встречами с хористками. Младшие жадно прислушиваются. Одного маленького кадета освободил покровитель-гардемарин от сластей, присланных из дому, и малыш плачет в подушку. Еще группа кадетов следит за потасовкой. Дерутся тихо, чтобы не услыхал дежурный. Зрители советуют побеждающему:

- Бей, пока не скажет - покорен.

Койка Павла у окна. Он кладет локти на подоконник и смотрит на реку, еще недавно скованную морозами. Постепенно шум в комнате затихает, разносится мирное сонное посвистывание. Унтер-офицер тушит огонь, и квадрат окна светлеет. Время близится к весне, к бессонным, призрачным белым ночам.

- Скоро пойдет ладожский лед, вот гул да треск будет, - шепчет справа голос. - Ты видел ледоход, Нахимов?

Гардемарин Анжу, кутаясь в одеяло, с ногами забирается на подоконник.

- Если долго-долго глядеть в одну точку, видны огни на устье.

- Брандвахты?

- Брандвахту ставят с открытием навигации. Ты был в море?

- Я совсем и не знаю, какое оно.

- Меня в детстве везли морем из Англии. А мой дед из Тулона; он был моряком. Я уже три лета ходил в море, - спешит выложить Анжу.

- Брат Николай получил производство в Тулоне, - вспоминает Павел. - Это вроде нашего Кронштадта?

- Ну да! В море чудесно. Вы скоро пойдете в кампанию. Гардемарины ходят каждое лето. Корпусный бриг называется "Симеон и Анна", еще есть фрегат "Малый".

- Я знаю. А ты пойдешь?

- Я кончаю курс. Надо заказывать мичманский мундир. - Анжу ежится от холода. Его черная, коротко стриженная голова лежит на острых кулачках: - В Англии гардемарины учатся на кораблях, учатся и плавают. На берегу только экзамены сдают.

- Так то не гардемарины, а мичманы.

- У них вроде одно и то же. Мидшипмен - по-нашему гардемарин.

Подумав, Павел соглашается:

- Наверно, хорошо - учиться на корабле. Но как же там занимаются науками? Этого Анжу не знает.

- Думаю, капитан или штурман помогают...

- А все другое? Словесность, история, языки?

- Подумаешь, словесность! К чему она морякам? Все одно мы в корпусе ничего из нее не знаем. При выпуске адмиралтейские гоняют перво-наперво по навигации.

- Ты плохо занимался?

- Скучно. Я все практически пройду на корабле. Ты тоже не будешь заниматься.

- Я буду.

- Не будешь.

Павла смущает уверенность товарища. Он про себя решает, что будет заниматься. Он должен кончить корпус из первых, унтер-офицером. Тогда попадет в дальнее плавание.

Он спрашивает:

- А ты хочешь в кругосветное?

- Еще бы! У нас многие собираются - Литке, Рейнеке, Врангель. Ты уже знаешь их?

Павел познакомился с Мишей Рейнеке, усердным и ровным юношей, готовящимся к плаванию на Севере. Рейнеке ему понравился.

- Он серьезный, зейман! - подтверждает Анжу и зевает. - Пора спать. Ложись и ты, завтра с утра кораблевождение.

Анжу прыгает в свою койку и сворачивается калачиком. Павел продолжает смотреть на реку. Она как черный бархат, вздутый ветром. По Исаакиевскому мосту с Адмиралтейского острова проехал извозчик. Огонек торопливо побежал и скрылся влево. Но за рекой много огней, и от их бесконечной линии уходят в стылую воду дрожащие столбы света.

Немногим больше ста лет существует Петербург, и уже такой огромный! Павел силится представить себе пустынную реку, заболоченные берега, сырой бор на месте дворцов. И вспоминает слова старика служителя: "Царь Петр восхотел, а строили народом, косточками мужицкими болота высушили". Да, и сейчас мужики трудятся, вон какие колонны возводят на стройке Исаакиевского собора... А корпус? Тоже сколько труда ушло... Почему-то вспоминается Николай Бестужев. Это он сказывал, что корпус старше Петербурга, назывался Навигацкой школой и помещался в Сухаревой башне, в Москве...

Павел снимает онемевшую руку с подоконника, сползает в койку, закрывает глаза.