Жизнь адмирала Нахимова

- А у нас не так, - вспоминает Павел своих сверстников на деревне и то, что после разорительной войны отец покупал для сельца рожь в дальних местах, а барщину облегчил чуть не вполовину.

Мишель презрительно улыбается. Значит, Павел еще неспособен понять, что войну против Наполеона вел и выиграл народ, но не для себя, а для чужого ему высшего сословия, и даже для купцов Великобритании, как пояснял старший Бестужев.

Но и Павел разочарован, не дождавшись от Мишеля разъяснений о российском флоте и его бедах. Странно устроены люди! Каждый хочет рассказывать о чем-то важном для него, а никого - ни других Бестужевых, ни старших Нахимовых, ни многочисленных сверстников в корпусе - не занимают вопросы, такие важные для Павла после речи лейтенанта у Адмиралтейской иглы.

Он делает еще несколько попыток получить ключи к словам Бестужева, и безуспешность их вынуждает учиться терпению и самостоятельному наблюдению жизни. Что ж, коли он будет моряком, все касающееся флота станет ему известно. Ничего он не упустит и не будет пугаться правды, как брат Николай, не будет тяготиться морскими буднями, подобно брату Платону, и уж, конечно, не станет ребячествовать, словно брат Ваня.

Конечно, его характер еще не определился. Но то, что он не хочет походить в поступках и желаниях на братьев, кладет начало внутренней, мало заметной окружающим работе его сознания и чувств.

Он сдержан и молчалив, и в корпусных буднях мало выделяется. Начальникам кажется одним из покорных и старательных юношей. Товарищам представляется скучным увальнем, из тех, что безразлично повинуются короткому приказу директора после праздника: "Завтра кадетам и гардемаринам в классы".

Однажды из столовой залы служители выносят столы и сваливают скамьи к стенам. Только громадная модель линейного корабля перед царским портретом остается на своем месте. В полумраке залы она плывет с распущенными парусами, и у Павла стесненно бьется сердце. Как, должно быть, прекрасен большой корабль на воде! Павел ходит вокруг модели. Эта средняя мачта грот-мачта, впереди нее, в носовой части, фок-мачта, а ближе к корме бизань... Он шепчет названия поперечных дерев - реев и гафелей, продолжающих мачты стеньг, растянутых полотнищ парусов, и все они звучат музыкой будущей жизни моряка.

Брат Иван и соклассники безуспешно зовут Павла играть. Он отмахивается. Он мечтает о времени, когда на линейном корабле в совершенстве будет управляться в парусах. О времени, когда спорые руки матросов будут выполнять приказания, отданные им в грохоте сражений и в штормах.

Вдруг мечтания прерывает дробь барабана.

- По местам!

Воспитанники корпуса вытягиваются шеренгами, В интервалах становятся ротные командиры. Команда "смирно". Прибыл директор корпуса - престарелый адмирал Карцов. Сотни ног шаркают по паркету и отбивают шаг. Шеренги перестраиваются во взводные колонны, и вот весь дивизион с развернутым знаменем проходит по зале церемониальным маршем. Адмирал пялит старческие красные глаза и выкрикивает простуженным басом:

- Ого, Громовы детки, хорошо, здорово!

Он был когда-то вольтерьянцем, вольнодумцем, но теперь он только старик и не вникает в воспитание кадетов. Павел разочарован первой встречей с адмиралом.

Когда Карцов уезжает в Сенат, помощники директора, Баратынский - Петр 2-й и Мамаев - Петр 3-й (так их зовут потому, что Карцов тоже Петр), позевывая уходят в уютные казенные квартиры. Продолжаются будни. Кадеты и гардемарины расходятся на вечерние занятия. Из класса географии хор голосит:

Обь с Иртышом, Таз, Енисей, Лена, Тана, Яна проте-ка-а-ают по Росси-ии-и.

Считают, что так основательнее запоминаются трудные названия рек, гор и городов.

Павлу надо в класс инспектора Марка Филипповича Горковенко. Здесь у доски топчется Бутенев. Он никак не может показать вес вооруженного корабля, хотя Горковенко сообщил ему "пространство" той части судна, которая должна погрузиться в воду.

- Эх ты, теорист! Дубина стоеросовая! - пронзительно ругает инспектор маленького, живого, а сейчас беспомощного гардемарина.

- Он зейман, Марк Филиппович, - кричит "старик", сидящий рядом с Павлом. "Старик" трясет чубом, вытягивает совсем нещегольские рыжие сапоги, играет цепочкой у пояса и фыркает.

- Он такой же зейман, как ты, и оба вы болваны! - огрызается Горковенко и снова требует от Бутенева:

- Для чего в исчислении объема надобен удельный вес воды?

Бутенев не знает, что делать с удельным весом воды. Он вообще ничего не знает и сконфуженно уходит на свое место. Старший из гардемаринов Михаил Рейнеке бойко объясняет правило определения веса корабля. Павел прилежно записывает, что при измерении корабельного трюма надо вычесть толщину шпангоутов и обшивки. Сосед косится на его прилежно склоненную голову.

- Хочешь быть теористом?

- Что это?

- Ну, теористы, которые идут по теории кораблестроения, по механике. А астрономисты, зейманы, - настоящие моряки соленой воды.

Нахимов задумывается. Ему кажется, что моряку надо все знать о корабле. Но он не смеет высказать "старику" свое суждение. А звонок избавляет его от ответа.