Жизнь, опаленная войной

Приблизительно, в 7 утра из дома вышла женщина и что-то делала во дворе, спустя минут 15-20 она вернулась в дом. Примерно, через полчаса из дома вышел мужчина в немецкой форме и пошел по дороге. Спустя минут 20, снова вышла женщина из дома во двор, занимаясь своими делами, затем она помахала рукой и вышла на улицу, направляясь в сторону, противоположную ушедшему немцу. Около полудня из дома вышла девочка во двор со скакалкой. Больше во дворе никто не появлялся. Женщина вернулась домой примерно в 15 часов. Спустя 15-20 минут, она ушла снова в том же направлении, что и утром. В 18-19 часов она вернулась. Мужчина вернулся в дом, уже солнце скрылось за горизонтом. В течение дня движения немцев не обнаружили, не было видно и гражданского населения. Как после мы выяснили, из этой деревни население выехало еще до войны, оставались лишь немногие, не пожелавшие перебираться на центральную усадьбу совхоза, расположенного в деревне Нестерово. Когда солнце село, Либман подозвал нас к себе. Мы углубились чуть в лес и стали отдыхать по очереди. На следующий день повторили те же наблюдения за местностью. На третий день Либман принял решение, как только немец уйдет, постараться войти в дом и переговорить с хозяйкой или девочкой. Разузнать, где располагались немцы. Выждав момент, когда немец ушел утром, мы с Осинцевым незаметно приблизились к дому и залегли у забора огорода, ожидая появления хозяйки. Но вместо хозяйки из дома вышла девочка, и бегом в огород, что-то крича. Осинцев, тихонько обращаясь к девочке, сказал: «Доченька, не бойся, мы русские. Хотим у тебя кое-что узнать». По возрасту, Осинцев был старше меня и поэтому назвал ее доченькой. Девочка сначала испугалась, а потом, придя в себя, подошла ближе к забору, спросила: «А вы не партизаны?». Мы ответили «Нет. Мы красноармейцы, попали в окружение». Она тихо спросила: «Вас двое?». Мы ответили: «Да». Она, оглянувшись по сторонам, тихонько сказала: «Вы пока побудьте здесь, я провожу маму на работу, а потом проведу вас в хату, а когда мама придет днем на перерыв, Вы с ней переговорите, а то она очень боится, у нас живет немецкий фельдфебель. Он рано уходит и поздно приходит». И ушла. Спустя несколько минут, мы услышали разговор матери с дочерью. Мать что-то наказывала дочери. Через десять минут девочка подошла к нам и сказала: «Мама ушла на работу, а вы потихоньку идите в хату». Мы по одному, пригибаясь, почти по-пластунски проползли через огород и вошли в хату. Она провела нас за печку и сказала: «Вот здесь побудьте, а я буду на улице, чтобы никто не обратил внимания. Когда мама будет идти на перерыв с работы, я ее предупрежу. Вы не бойтесь, мы вас не выдадим». Принесла нам ведро с водой и кружку. Вышла во двор, взяла веник и замела все наши следы во дворе, огороде, за забором и в доме. Потом пришла к нам и рассказала, что немец живет у них, но в куть (так они называют кухню) никогда не заходит. Если что ему понадобится, он крикнет «Фрау!» и мы по очереди с мамой, но большей частью девочка, спрашиваем, что ему надо. Девочка сказала, что уже много знает по-немецки. Еще она рассказала, что этот немец много пьет, почти всегда приходит навеселе, иногда с ним приходит еще какой-то унтер, он его называет «Гансик». Они поют пьяные и играют на губной гармошке. Одну песню я наизусть знаю, потом переведу вам слова. Девочка ушла, так как скоро должна была перейти на перерыв ее мать.

Мы с Осинцевым сидели молча, каждый из нас про себя думал, как поведет себя мать девочки, узнав про наш визит. Немного погодя девочка принесла нам по две свежей горячей картофелины, сказав: «Ешьте, вы, наверное, проголодались». Мы поблагодарили ее, спросили, как ее зовут. Оказалось, ее звали Катей. Я не успел спросить имя-отчество ее мамы, Катя уже ушла. Вскоре Катя подошла к нам и тихонько сказала: «К вам сейчас подойдет мама, а я пойду постою на стреме». Ее мама приоткрыла занавеску за печь, где мы находились, со слезами на глазах сказала: «Все, что вас интересует, расскажете Кате, я ей все передам. Не вы первые и не вы последние, наверное. Сейчас мне пора на работу». И ушла. Вскоре подошла Катя, мы ей сказали, что нас интересует, спросив, все ли она поняла. Она ответила: «Не волнуйтесь, скоро я пойду встречать маму с работы и по дороге ее расспрошу обо всем, что вас интересует». День был на исходе, но ни Кати, ни ее мамы не было. Мы намеревались после получения сведений ночью вернуться к своим. Нам стало не по себе. Вдруг вбежала Катя, запыхавшись, и тихо сказала: «Фельдфебели идут, ни гу-гу». И ушла. Тут появилась ее мама и стала разжигать примус, чтобы готовить ужин для фельдфебелей. Запахло едой, а для нас после полугодовой голодовки это чувствовать было невыносимо, но надо терпеть. Они с Катей громко говорили, что и как, давая понять нам, что вести себя нам надо осторожно.