Жизнь, опаленная войной

Началась схватка врукопашную. Нам удалось окружить одну группу немцев. Как оказалось, позднее, эта группа, уничтожив несколько наших бойцов в боевом охранении, уничтожила нескольких часовых соседней батареи и беспрепятственно шла к нашим ПТО. Но хорошо, заряжающий одного из орудий, стоя на посту (если мне не изменяет память, это был уроженец Казани Закирзянов), заметил их и поднял тревогу, благодаря чему нам и удалось встретить их с наименьшими потерями. Окружённую группу немцев удалось заманить на территорию господского двора с целью взять их в плен. Но этого не получилось. Сдаваться они не хотели. Не знаю, откуда появился наш генерал на Т-34. Через переводчика он от них потребовал: «Или вы сдаётесь, или вас здесь ждёт смерть!» На что немцы отказали и стали бросаться на нас с кулаками, так как к этому времени почти у каждого из них автоматы были отобраны или же оставались без патронов. Генерал, стоя на танке, ещё раз обратился к немцам с предложением построиться и следовать под конвоем туда, куда будет им указано. Тут же один из окружённых, подскочив к танку, попытался сдёрнуть генерала за маскхалат и тотчас же был застрелен автоматной очередью. Немцы, почувствовав, что спуску им не будет, стали пятиться к стене двора, и генерал скомандовал: «Мои подчинённые остаются здесь, а всем из других частей немедленно продолжить выполнение задач, поставленных Вашим командованием». Мы покинули этот двор и со своими подразделениями стали продолжать преследование отступающего противника.

Спустя день-два до нас дошли слухи о том, что после нашего ухода со двора, пленные, почувствовав, что наших осталось мало, стали вести себя агрессивно. Начали набрасываться на наших бойцов и лезть на танк. Водитель был вынужден крутануть танк так, что несколько буянов пострадали, и только после этого, когда генерал сказал: «Или же кончайте свою бессмысленную агрессию, или же всех перемелем танком», они утихомирились.

На войне всякое бывает: и страх, и безразличие ко всему, а когда идёт горячий бой, то забываешь и о смерти. Всё зависит от нервов. А они у нас разные. Хочу особенно остановиться на воспоминании о солдате-заряжающем Закирзянове.

Прибыл он в батарею, когда мы уже были на территории Восточной Пруссии. Перед наступлением, о котором я уже напоминал, которое было перенесено с 31 декабря на 13 января, я пришёл в расчёт. Вижу, что он весь дрожит. Я спрашиваю: «Что случилось?» Ребята за него ответили: «Боится он крови». Я с ним стал говорить о том, что мы все боимся смерти. У нас у всех нервы напряжены. Он сказал: «Я не смерти боюсь, а крови». На что я ответил: «Если убьют, то кровь мы свою не увидим, а если ранят, то не смотри на рану, так мы все делаем. Смотри на рану, когда она заживает». Продолжая разговор, я сказал: «Смотри на всех, и у нас у всех по-разному воспринимается предстоящий бой. Многие радуются нашей силе, не то, что было в 1941-1943 годах».

В это время, а это было 3 часа утра, пришла кухня с завтраком. И, как полагается, по 100 грамм. И тут Закирзянов предлагает: «Товарищ старший лейтенант, выпейте мои 100 граммов». Я ответил: «У меня свои 100. И больше нельзя». Тогда он с тем же обратился к командиру орудия Дворяку. Я говорю: «Закирзянов, выпей свои 100 граммов, и тебе будет лучше». Оказывается, он всегда свою порцию отдавал по очереди членам своего расчёта. Я настоял, и он всё-таки выпил. Спустя минут пятнадцать, он, наконец, повеселел. Затем я послал его в соседний расчёт позвать командира орудия Астафьева. Он быстро ушёл, а я обратился ко всему расчёту: «Не обращайте внимания. Не упоминайте об этом случае, чтобы он не вёл себя стеснённо». Минут через десять Закирзянов вернулся с Астафьевым. Последний, а он был моим земляком с Читинской области, доложил, что его расчёт к бою готов, все позавтракали, настроение бодрое. Я говорю: «А разве ты, как парторг батареи, не видишь, что и в этом расчёте настроение бодрое? Будем ждать сигнала начала артподготовки». Так, постепенно, Закирзянов привык к войне и стал смелее. Во всяком случае, когда я был в батарее, он вёл себя спокойно. Дальнейшую его судьбу, после февраля 1945 года, когда я был ранен и выбыл с фронта, не знаю.

Что касается моего земляка Григория Астафьева, то мы познакомились в августе 1944 года на территории Белоруссии. Это был опытный командир орудия. Награждён двумя орденами «Славы». На всех привалах, биваках он всегда приглашал к себе в расчёт для отдыха. Мы нашли с ним общий язык, говоря о Забайкалье. Однажды, когда нас из-под Гродно перебазировали на Тильзитско-Шауляйское направление, откуда планировалось вторжение в Восточную Пруссию, мне пришлось скрыть совершённый его расчётом проступок – мародёрство. Но об этом чуть позднее.