Жизнь, опаленная войной

Перед вторжением в Восточную Пруссию надо было ещё освободить территорию Литвы, часть которой ещё находилась под оккупацией немцев. Шло сосредоточение войск. Как правило, марши осуществлялись в основном с вечера до утра. Обычно выступали в 20 часов и до 9-10ти утра должны были пройти определённое расстояние. Иногда броски за этот период доходили до 60-80 км.

Однажды, следуя колонной через хутор на территории Литвы, я увидел во дворе одного из домов мужчину, который, облокотившись на забор, стоял и наблюдал за движением колонны. Я со старшиной батареи Истоминым подхожу к нему и спрашиваю: «Колодец есть? И какая вода?» Он отвечает: «Колодец есть, и вода хорошая». Я спрашиваю: «Можно набрать в кухню?» Он отвечает: «Можно».

Я дал указание старшине набрать воду и постараться догнать батарею, а сам решил спросить у хозяина, почему он не спит в 4 часа. Он ответил: «Вот смотрю и удивляюсь, четвёртую неделю идут и идут войска. И где столько берут Вашего брата?» Я спросил: «А ты что следишь, уж не шпионишь ли?» На что он ответил: «Упаси Боже, нет. Беда в другом. Бывает, безобразничают: то куру, то порося утащат». Только он это произнёс, как на другой стороне хутора завизжал поросёнок. Хозяин сказал: «Вот Вам моё подтверждение», открыл ворота, и наша кухня стала набирать воду. На этом мы с ним и расстались.

На следующий день пришло распоряжение: выделить от каждого подразделения по 3-5 человек для участия в суде военного трибунала. Судили за мародёрство. На глазах у населения был вынесен суровый приговор.

Итак, спустя пару дней нашего марша, мы остановились в лесу. Я обошёл все расчёты, дал все необходимые указания, выставил наряды. Жду, что меня, как всегда, позовёт отдыхать Астафьев. Но приглашения всё нет и нет. Я решил подойти и спросить: «Земляк, ты что, обо мне сегодня забыл?» Вижу какую-то заминку среди расчёта. Астафьев молчит. Я сел на расстеленную плащ-палатку, а под ней, чувствую, что-то шевелится. Я, недолго думая, приподнял край и пришёл в ужас. Под плащ-палаткой лежал гусь. Я спросил: «Кроме вашего расчёта кто-нибудь видел этого гуся?» Астафьев ответил: «Нет». Я тихо произнёс: «Где, кто взял, пусть унесёт и принесёт расписку от его хозяина. Но так, чтобы никто не видел. Или всем трибунал».

Сделали они это, или нет? Но, во всяком случае, на гусятину они меня не приглашали. На рассвете мы снялись с этого бивака и продолжили движение дальше, всё ближе и ближе к логову фашистского зверя.

Уже в Восточной Пруссии мы с Астафьевым расстались. Его ранило в левую ключицу. А было это так. Мы заняли противотанковую оборону вокруг одного господского двора. Утром, с наступлением рассвета, двор подвергся обстрелу. Нужно было определить – откуда стреляют. Асафьев взял снайперскую винтовку и стал вести наблюдение через окно конюшни. Я услыхал выстрел из винтовки и решил узнать, в чём дело. Астафьев сказал, показывая направление: «У того дома в окопе фриц. Или же он корректирует огонь, или же он – снайпер». Я взял у него бинокль и стал смотреть. Говорю: «Точно. Стрельни из снайперки». В это время на крыше конюшни разорвался снаряд. Черепица полетела во все стороны, осколки с шумом падали на землю. Я сказал: «Держи на контроле этого фрица». Сам же пошёл во двор определить примерно, где на крыше разорвался снаряд. Я определил, что это не разрыв снаряда, а болванка грохнула по крыше. В это время Астафьев кричит: «Фриц покинул окоп и перебежками уходит в сторону от окопа!» Астафьев открыл огонь по немцу – тот пополз. Я это наблюдал в бинокль. В это время, снова по крыше, но уже левее – разрыв. Я говорю: «Дай мне снайперку, я буду следить за фрицем. А ты выкати орудие и оборудуй укрытие. Будем караулить, откуда он вынырнет для стрельбы». Мы уже догадались, что это – самоходка. Вынырнет из лощины, выстрелит – и назад. Но бьёт с разных направлений. Наше орудие было наведено в одном направлении. Ждали выстрела. По какой-то причине, не знаю, Астафьев вышел во двор, а в это время послышался крик: «Помогите!» Как потом выяснилось, осколками черепицы был тяжело ранен наводчик Цыганков. Наконец, когда орудие было наведено, вынырнул ствол орудия самоходки, и его выстрел совпал с выстрелом нашего орудия. Самоходка больше не появлялась, по всей вероятности, была подбита выстрелом нашего орудия. Но от последнего её выстрела осколками всё той же злополучной черепицы был ранен Астафьев. Когда я подбежал к нему, он лежал на входе в конюшню. Увидев меня, сказал: «Земляк, ты меня подвёл». Я спросил: «В чём ты меня обвиняешь?» Он ответил: «Зря ты меня послал на крик во дворе». Я возразил: «Ну, если ты меня за это обвиняешь, то зря. Там ведь, оказывается, кричал раненный наводчик твоего же орудия Цыганков. Не будем обвинять друг друга. Для тебя война уже закончилась». Мы ему оказали помощь и отправили в санчасть.