Жребий Пастыря. Жизнь и церковное служение патриарха Московского и всея Руси Тихона (Белавина). 1865–1925

– Хорош, хорош сегодня был отец Константин, оттого все и прошло так возвышенно, торжественно, трогательно. Да, пожалуй, и страшно, ибо время такое.

– Для меня все необыкновенно: патриаршее служение с сонмом архиереев, и Розов, и могучие басы протопресвитеров Успенского собора, и огромное собрание молящихся, собравшихся безбоязненно в это тягостно переживаемое время…

– Вы правы, отец, правы. Кстати, о делах. Я вчера посмотрел ваш доклад, мне он понравился. Вот сейчас везу его к патриарху в Троицкое подворье, где на три часа назначено заседание Синода. Кстати, где Вы остановились?

– В Афонском подворье.

– Так садитесь ко мне в экипаж, подвезу и по дороге кое-что уточним.

Состоявшееся богослужение воспринималось патриархом Тихоном и ближайшим его окружением как еще одна внушительная демонстрация поддержки церкви со стороны верующих масс. По их мнению, власть, тем более объявлявшая себя «народной», не могла отказать в приеме делегации от столь же «народной» церкви… Власть не отказала.

28 марта комиссия А.Д. Самарина была принята в Совнаркоме управляющим делами Совнаркома В.Д. Бонч-Бруевичем, наркомами Д.И. Курским и М.Т. Елизаровым. Что называется, без подготовки, глава церковной делегации А.Д. Самарин в довольно агрессивной форме заявил:

Мы хорошо знаем, какое единодушное чувство глубокого и сердечного возмущения вызвали во всех преданных Церкви православных людях изданный вами декрет о свободе совести и все распоряжения ваши, коими Церковь стесняется в своей жизни и лишается своего достояния. На все это Православная церковь смотрит, и не может смотреть иначе, как на тяжелое и ничем не вызванное с ее стороны оскорбление религиозного чувства, и как на насилие, самым вопиющим образом нарушающее ту свободу совести и те начала нелицеприятной справедливости и равноправия, которые вы сами провозглашаете… Будет ведомо вам, что религиозное успокоение ста миллионов православных русского населения, без сомнения необходимое и для государственного блага, может быть достигнуто не иначе, как отменой всех распоряжений, посягающих на жизнь и свободу Церкви[234].

По сути, властям был выставлен ультиматум: либо будет отменен декрет об отделении церкви от государства, либо противодействие ему на местах примет массовый и жесткий характер. После таких слов говорить-то более было не о чем. Для приличия посланцы Совнаркома все же высказали свое мнение по отдельным положениям декрета, отстаивая мысль, что никто не преследует и не нападает на церковь, прекрасно отдавая отчет в ее значимости в прошлом и настоящем. Да и, если надо, обратят внимание на те пункты, которые требуют изменений. А в заключение попросили делегацию Собора представить письменный доклад о «недостатках» декрета и проблемах его реализации на местах…

Как только за церковной делегацией закрылась дверь, в кабинет неожиданно вошел В.И. Ленин. Он усадил переговорщиков и потребовал от каждого отчета.

Нарком юстиции Д.И. Курский ограничился лишь указанием на то, что юридических оснований к отмене или какому-то пересмотру декрета об отделении церкви от государства нет, а потом как-то устало проговорил: «Надо бы ввести более жесткий контроль за исполнением декрета на местах и отказаться от воинствующей антирелигиозной риторики».