Золотой век Венецианской республики. Завоеватели, торговцы и первые банкиры Европы

Все эти обстоятельства больше предрасполагали венецианцев к миру, нежели к войне. Их отношение идеализировал и оправдал Паоло Парута, способный дипломат и литератор, который после Пьетро Бембо продолжил составлять официальную историю Венеции. В своем трактате «О совершенстве политической жизни» Парута опровергает доктрину Макиавелли о том, что высшее благо в политической жизни – это власть: либо государства, либо добродетельных людей. Парута, наоборот, начал с утверждения, что целью политики является счастье, и закончил восхвалением мира. «Наслаждение плодами мира, – писал он, – вот истинная цель, к которой следует направить все военные учреждения и действия». Косвенным образом сравнивая Рим с Венецией, он продолжал: «Следовательно, тот правитель или та республика, которая посвящает все свои помыслы и внимание вой нам, заставляет одну войну порождать другую, дабы расширить границы своих владений, находится не на том пути, который приведет к благосостоянию, заключающемуся не в господстве над многими народами, но в справедливом управлении и поддержании мира и спокойствия среди своих подданных».

Парута сам был одним из тех послов, которые поддерживали высокую дипломатическую репутацию Венеции, несмотря на военную слабость Сиятельнейшей. Вершины своей карьеры он достиг, когда служил послом в Риме. Венеция стала первым итальянским государством, признавшим Генриха IV королем Франции. Это произошло в то время, когда Генриха отлучили от церкви и считали еретиком, а Испания и Австрия поддерживали его соперника. Выказав и тактичность, и упорство, доказывая папе, что только Генрих IV способен стать противовесом Испании, Парута подарил Венеции престижную роль в примирении Генриха с папством – триумф миротворческой дипломатии.

Зародыши партий

Жизнеспособность венецианского республиканского духа в этот период между двумя эпидемиями чумы породила своего рода зачаточную партийную систему. Конечно, никаких официальных партийных организаций в Венеции не было, саму идею партии по-прежнему отвергали, как в Англии, когда люди впервые начали делиться на вигов и тори. Но семейные фракции на время затенили более крупные объединения, связанные с конституционными вопросами и международной политикой. С одной стороны находились те, кого называли «молодыми». Этот ярлык на протяжении столетия относился к «изгоям», старавшимся попасть во «внутренний круг». Они выступали сторонниками более решительных действий, чем «старая гвардия». По мере развития партийные ярлыки «старые» и «молодые» утратили буквальное значение подобно ярлыкам «левые» и «правые». Но нечто похожее на подобное разделение существовало в Венеции в 1580–1630 годах.

«Молодые» черпали вдохновение в гостиной дворца Морозини в квартале Санлука, где председательствовал Андреа Морозини, сменивший Паруту на должности официального историка. Этот «молодой Морозини» прославился как пример общественного лидера нового типа, который появился в европейском обществе, свободный от дворцовых церемоний и ученых программ. В Венеции было много академий, где не уделяли такое внимание литературе, как во Флоренции, а больше занимались естественной историей. Однако во дворце «молодого Морозини» встречались не только ученые-математики, такие как Галилео Галилей, или ученые монахи, как Паоло Сарпи, но и влиятельные государственные секретари, благородные купцы, которыми были многие из Морозини, и государственные деятели, такие как Леонардо Дона, собиравшийся стать дожем. Все они встречались на основе равенства, могли свободно говорить на интересующие их темы. Такая неформальная обстановка стала примечательным обстоятельством в то время, когда всячески подчеркивались классовые различия. Молодой Морозини задал интеллектуальный тон «молодых». Интерес возбуждали новые идеи, приходившие из Франции, Англии и Нидерландов, но особенно из Франции. Готовность «молодых» выслушивать опасные идеи стала важной частью их настроения и отличала от «старых».

Вопрос венецианской конституции касался роли Совета десяти. «Молодые» хотели обуздать то, что они считали олигархией. В 1582–1583 годах они провели закон об ограничении влияния Совета в финансовых и международных делах. Снова сделав центром решений в таких вопросах сенат, они дали многим аристократам право голоса в решении важных вопросов.

Самым разительным противоречием между двумя этими группами было их отношение к Испании и политике нейтралитета. «Молодые» склонялись к более настойчивой политике, для них соблюдение равновесия и нейтралитета как будто было равносильно подчинению испанскому владычеству в Италии. Они смотрели на Францию, Англию и Нидерланды не только в поисках новых идей, но, превыше всего, ища союзников, которые могли бы помочь свергнуть испанское владычество. «Старики», возможно, и разделяли их возмущение властью испанцев, но были менее решительными и, благодаря своему благосостоянию, которое включало много церковных приходов, более склонны избегать опасности ссоры с испанцами или папами.