1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб

Во время полета из Вены в Лондон в самолете Кеннеди царила столь мрачная атмосфера, что его адъютант, генерал ВВС Годфри Макхью, сравнил это с «полетом бейсбольной команды, проигравшей в финале Мировой серии. Все в основном молчали»». Желая немного отвести душу, Кеннеди пригласил в свой салон О’Доннелла.

– Все войны начинаются с глупости, – произнес президент. – Бог свидетель, я не изоляционист, но кажется чрезвычайной глупостью рисковать жизнью миллионов американцев из-за спора о правах доступа по автобану или из-за того, что немцы хотят объединения Германии. Должны быть гораздо более крупные и важные причины, чем эти, если мне придется грозить России ядерной войной. Ставкой должна быть свобода всей Западной Европы, прежде чем я припру Хрущева к стенке и подвергну его окончательному испытанию.

Кеннеди излил свою злобу на Аденауэра и западных немцев, которые непрерывно жаловались на то, что он недостаточно жестко вел себя по отношению к СССР. Президент не хотел ввязываться в войну из-за Берлина.

– Не мы явились причиной отсутствия единства Германии, – сказал он О’Доннеллу. – На самом деле мы не несем ответственности за оккупацию Берлина четырьмя державами. А теперь западные немцы хотят, чтобы мы выгнали русских из Восточной Германии. Мы тратим огромные средства на обеспечение защиты Западной Европы и в особенности Западной Германии, в то время как Западная Германия стремительно приближается к тому, чтобы стать одной из наиболее развитых в промышленном отношении стран в мире. Что ж, если они думают, что мы ввяжемся в войну за Берлин, считая, что это последний отчаянный шаг для спасения НАТО, то они ошибаются![603]

В Лондоне президента встречал премьер-министр Макмиллан, которому Кеннеди жаловался, что «впервые в жизни встретил человека, который не попал под его обаяние». Британский премьер отметил, что президент был «совершенно подавлен грубостью и безжалостностью» Хрущева. Кеннеди, по мнению Макмиллана, производил впечатление человека, «впервые встретившегося с Наполеоном в расцвете его могущества и славы», или «Невилла Чемберлена, пытающегося вести переговоры с господином Гитлером»[604].

– Самое тяжелое испытание в моей жизни, – рассказывал Кеннеди по возвращении в США корреспонденту «Нью-Йорк таймс» Джеймсу Рестону. – Думаю, он так себя вел из-за нашей неудачи на Кубе. Видимо, решил, что с человеком, ухитрившимся ввязаться в такую историю, легко будет справиться. Решил, что я молод, неопытен и слаб духом. Он меня просто отколошматил… У нас серьезнейшая проблема. Если он считает, что я неопытен и слаб – я обязан его в этом разубедить, иначе мы так никуда и не двинемся. Так что мы должны действовать[605].

Дэйвид Хальберстам полагал, что исход саммита «вместо того, чтобы снизить напряженность, усилил ее. Президент расстался с Хрущевым в Вене с ощущением, что ему врали. Он был еще более, чем раньше, настроен решительно показать Хрущеву, что, несмотря на молодость и Залив Свиней, он тот человек, с которым надо считаться»[606].

Берлинская стена и гибкое реагирование

Если бы не затмивший его Карибский кризис, на звание самого острого международного конфликта послевоенного периода мог претендовать кризис Берлинский. Но обо всем по порядку.

После Вены какое-то время продолжался период обмена внешними любезностями. В середине июня в Вашингтон прибыл советник МИДа Смирнов с письмом и подарком Кеннеди от Хрущева. Президент был вроде как болен и официально никого не принимал. Пришлось задействовать канал связи Большакова с Робертом Кеннеди, и 20 июня президент принял Смирнова. Подарком для Жаклин был щенок Пушинка, потомок одной из побывавших в космосе лаек[607].

Вскоре – 26 июня – в американскую столицу прибыли председатель Гостелерадио Харламов и Аджубей, главред «Известий» и зять Хрущева. И вновь не без содействия Большакова и брата президента им удалось получить аудиенцию у Кеннеди в Белом доме[608].

А Хрущев только продолжал играть на обострение, о чем с удовольствием писал в мемуарах: «После этой встречи через печать, в беседах, на приемах и прочими средствами мы нарочно стали рекламировать, что вот-вот намереваемся осуществить наши предложения и подписать мирный договор с ГДР»[609].

Однако американская сторона продолжала просто жестко отвергать все более настойчивые требования Хрущева. Он не продвинулся ни на сантиметр. Для Хрущева ситуация оборачивалась серьезной потерей лица.

Он готовился сделать еще один решительный шаг, обреченный на то, чтобы вызвать резко негативную реакцию в Соединенных Штатах и не только там. Он решил возобновить ядерные испытания, которые не проводились ни в 1959-м, ни в 1960-м, ни в первой половине 1961 года.