1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб

И надо отметить: теплые отношения покрывались льдом отчуждения. Как-то я зашел в палатку, что-то вроде нашего красного уголка, и вижу: на стене вывешены флажки социалистических государств, но флажок Советского Союза в самом низу»[1597].

Зато Банди остался доволен: «Инспекции Объединенных Наций, одобренные обоими лидерами, оказались невозможными из-за оппозиции Кастро, но с советским сотрудничеством воздушное наблюдение за уходившими судами давало убедительные доказательства вывода»[1598]. Нитце подтверждал: «К воскресенью 11 ноября мы сосчитали все 42 советские ракеты, загруженные на советские суда, возвращавшиеся в советские порты».[1599]

Фиделю Кастро ситуация все меньше нравилась, и его разлад с Москвой с каждым днем только нарастал. Для восстановления отношений с ним Хрущев решил направить на Кубу Микояна. «Зная Микояна много лет, я считал, что его дипломатические качества в этом случае будут очень полезны, – писал Хрущев. – Он обладает хорошими нервами, спокоен, многократно может повторять одну и ту же аргументацию, не повышая тона. Это имеет большое значение, особенно в переговорах с таким горячим человеком, как Фидель. Кроме того, Микоян уже бывал на Кубе, и его там немножко знают. Одним словом, мы послали Микояна к Фиделю»[1600].

Мысли Хрущева уже были далеко от Кубы, он довольно быстро переключился на другие дела. В его большом выступлении на Президиуме ЦК 5 ноября не было ни слова ни о Кубе, ни об Америке.[1601] Первый секретарь говорил о планировании.

По пути в Гавану Микоян залетел в Нью-Йорк, где провел переговоры со Стивенсоном и Макклоем, подтвердившими ему обещания о ненападении на Кубу. Вместе с Микояном – для юридического оформления американских и советских обязательств – прибыл и заместитель министра иностранных дел Кузнецов, которому пришлось вести долгие и трудные баталии с теми же американскими партнерами на площадке ООН. Юридической базой для дискуссий стал совместный советско-кубинский проект протокола из 15 пунктов, направленный У Тану 15 ноября. Однако американская сторона сделала все для затягивания этих переговоров.[1602]

Микоян получил приглашение посетить и Белый дом, и 29 ноября он три с половиной часа разговаривал с Кеннеди.

– Куба все больше превращается в плацдарм советской политики, направленной на подрыв Латинской Америки, – жаловался президент. – Не Куба – что действительно она может сделать против нас? – а США, вот что имеет для нас значение. Мы сталкиваемся с вами почти повсюду, что в нынешний ракетно-ядерный век связано с большой опасностью для всеобщего мира. Как только где-либо вспыхивает искра революции, ваше присутствие становится заметным. Вы тут как тут. Надо взаимно избегать обострения обстановки в различных частях света.

Микоян парировал:

– Мы – за решение вопросов, а не подвешивание их. Искра революции? Но на Кубе мы сперва вообще не имели никаких связей.

Кеннеди согласился.

– Революции были и будут, – продолжал Микоян. – И в странах Америки они победят, и у вас, в США, она победит. Возможно, Вам самому придется оказаться в роли Фиделя Кастро, который, не будучи марксистом, повел Кубу к социализму.

Президент от души рассмеялся:

– Не я, но мой младший брат может оказаться в таком положении.

Кеннеди противился идее выработки единого документа по разрешению кризиса в рамках ООН, предлагая ограничиться заявлениями двух лидеров с взаимными обязательствами.

– США не нападут на Кубу сами и не дадут это сделать другим. Мы с Хрущевым понимаем друг друга, и я выполню взятые на себя обязательства. Ракетные базы в Турции и Италии не имеют большого значения, мы изучаем вопрос о целесообразности их сохранения.

Добрынин замечал: «Наши отношения с администрацией Кеннеди после Кубинского кризиса стали настраиваться на более реалистическую волну»[1603].

Микоян вылетел в кубинскую столицу, где ему предстояли крайне тяжелые объяснения с Кастро.

Миссия Микояна на Кубе началась с личной трагедии: скончалась его супруга Ашхен. В телеграмме с соболезнованиями Хрущев предлагал Микояну самому решить, продолжать ли визит на Кубу или вернуться в Москву. Эту телеграмму Фидель сам вручил Микояну. Тот встал из-за стола, подошел к окну, по его лицу катились слезы. Микоян решил остаться, отправив на похороны своего сына Серго, который сопровождал его в поездке. Просил только «сообщить ему о дне и часе похорон жены»[1604].