1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб

Посол Алексеев свидетельствовал: «Переговоры Микояна были трудными, и поэтому они затянулись на три недели. Только телеграмма Н. С. Хрущева о смерти жены Микояна, поступившая в Гавану 3 ноября в период первой беседы с Кастро, снизила жесткость позиции кубинцев, и переговоры на первом этапе проходили в щадящем режиме. Американцы требовали от нас все новых и новых уступок, которые прямо затрагивали суверенитет Кубы. Они настаивали на своем праве инспекции за демонтажем и вывозом ракет, потребовали вывода с Кубы советского воинского контингента, самолетов Ил-28, торпедных катеров типа “Комар”, которые не угрожали безопасности США. Так или иначе, но с большинством их требований пришлось согласиться.

После уступок американцам было достигнуто соглашение об оставлении на Кубе советской мотомеханизированной бригады в количестве 3000 человек»[1605].

Сам Микоян напишет коротко: «Мне пришлось три недели потом уговаривать Фиделя не саботировать соглашение Хрущев – Кеннеди. А он вполне в силах был это сделать, и тогда нам было бы еще труднее вылезать из этой истории. Но все кончилось без войны и без каких-либо серьезных конфронтаций в других районах мира. Пожалуй, никогда раньше мы не были так близки к Третьей мировой войне»[1606].

Завершив свою миссию на Кубе, Микоян 30 ноября вновь вернулся в Вашингтон, где у него состоялась встреча с Кеннеди, слегка сбившая напряжение, все еще царившее в Белом доме. В тот вечер Микоян ужинал дома у министра внутренних дел Юдалла в компании Джозефа Болла и экономического советника президента Уолтера Геллера с супругами, а также четы Добрыниных. «Это был странный и для меня чем-то тревожный вечер, – напишет Болл. – Еще только отходившим от интенсивного стресса Кубинского ракетного кризиса, Руфи и мне было трудно всем сердцем присоединиться к последовавшему песнопению и празднованию. Миссис Добрынина, агрессивная женщина, крайне уверенная в себе, настояла на том, чтобы стать душой вечера, наяривая американские песни на рояле весьма громко и механически и настаивая, чтобы все пели так же громко, как и она. Затем последовало множество тостов, экстравагантно выражавших вечную дружбу наших двух стран»[1607].

Когда кризис закончился, Кеннеди сказал:

– На этой неделе я, кажется, отработал свою заработную плату.

Общественное мнение в Америке было почти целиком на его стороне, и Демократической партии не составило большого труда выиграть ноябрьские промежуточные выборы в Конгресс.

Соединенные Штаты продолжали демонстрировать готовность к немедленной интервенции на Кубе. «Мы собрали силы вторжения общей сложностью в четверть миллиона человек в период с 17 по 31 октября, держали их в полной боевой готовности к высадке на Кубе до 31 ноября, а затем сохраняли состояние готовности до 20 декабря, – писал Тейлор. – После этой даты силы вторжения вернулись в места постоянной дислокации». 26 ноября Кеннеди инспектировал военные части, размещенные во Флориде и Джорджии[1608].

Кеннеди после Карибского кризиса старался не обострять ситуацию вокруг Кубы. Однако далеко не все в США были в восторге от действий Кеннеди. Он верно предсказал Шлезингеру:

– Республиканцы будут нападать на нас за то, что мы, имея возможность разделаться с Кастро, вместо этого дали ему гарантию против вторжения[1609].

«В короткой перспективе основная критика от американцев состояла в том, что кризис не был использован для достижения более масштабного результата, чем просто вывод ракет»[1610], – подтверждал Макджордж Банди.

Недовольны были кубинские иммигранты в США. «Более трехсот соперничавших и перегрызшихся друг с другом организаций кубинских беженцев завалили Конгресс и прессу безумными сообщениями о ракетах в пещерах, о секретных базах подводных лодок, о потенциальном использовании МиГов и торпедных катеров для целей нападения, а также о якобы данных Кеннеди обещаниях в отношении повторного вторжения», – рассказывал Соренсен.

Но Кеннеди проявлял сдержанность. «Он попросил принять меры предосторожности, чтобы кубинские эмигрантские формирования не подорвали соглашения каким-либо рейдом в попытках привлечь к себе внимание. Он определил линию, которой мы все должны были следовать – никакого хвастовства, никакого злорадства, даже никаких заявлений о победе. Мы победили, позволив Хрущеву избежать полного унижения – мы не должны унижать его теперь. Если Хрущев хотел хвастаться, что он добился большой уступки и доказал свое миролюбие, то это была его прерогатива проигравшего»[1611].

Конечно, многие, как Тейлор, были крайне недовольны «нежеланием жестко прессовать коммунистического оппонента в опасении, что он потеряет лицо», и считали недопустимым оставлять Кастро в покое[1612].

– Я не думаю, что мистер Кастро удержится у власти в течение пяти лет, – успокаивал своих критиков президент. – Я не могу указать путь, которым пойдут перемены, но я вижу достаточно признаков перемен, чтобы верить, что со временем Куба снова станет свободной.[1613]