А. Фет и эстетика "чистого искусства"

Именно самое природу узрел лирический герой стихотворения "Я рад, когда с земного лона…". Жизнь, происходящая в природе, бесконечно привлекательна для человека и недосягаема в своей простоте и естественности.

Я рад, когда с земного лона

Весенней жажде соприсущ,

К ограде каменной балкона

С утра кудрявый лезет плющ.

И рядом, куст родной смущая,

И силясь и боясь летать,

Семья пичужек молодая

Зовет заботливую мать.

Не шевелюсь, не беспокою.

Уж не завидую ль тебе?

Вот, вот она здесь, под рукою,

Пищит на каменном столбе.

Я рад: она не отличает

Меня от камня на свету,

Трепещет крыльями, порхает

И ловит мошек на лету.

(1879)

Это дважды повторенное "я рад" (в начале первой и заключительной строфы) — знак счастливого, хоть и мгновенного слияния с жизнью природы, голос, которой поэт постоянно слышит, как, например, в стихотворении "Мотылек — мальчику", где трогательно выражена мольба мотылька о пощаде:

Цветы кивают мне, головки наклоня,

И манит куст душистой веткой;

Зачем же ты один преследуешь меня

Своею шелковою сеткой?

(1860)

Замечательно признание Фета Полонскому в письме от 4 октября 1888 года по поводу его "Хвойного леса": "Еще раз возвращаюсь к прелестному "Хвойному лесу". Так и слышится, что не связанный никакими побуждениями или соображениями совершенно свободный поэт вошел в лес, как ребенок или молодой бог, для которого нет ни малейшей разницы между муравьем и генералом Муравьевым, кроме того, что муравей гораздо несомненнее в каждую данную минуту знает, что ему делать, и не смущается тем вздором, который станут говорить о его действиях. Словом, видно, мне с тем и умереть, оставшись в поэзии непримиримым врагом наставлений, нравоучений и всяческой дидактики; но с муравьями я беседовать сердечно рад" (курсив мой. — Л. Р.).

Законы природы, по Фету, несомненнее общественных идей, и поэт должен помнить это.

Природа постоянно являет примеры поучительной для человека стойкости (здесь Фет близок Толстому, его повести "Три смерти"). В стихотворении "Георгины" вчерашние "пылкие" и "томные" цветы погибают, схваченные внезапным холодом:

Казалось, нет конца их грезам

На мягком лоне тишины, -

А ныне утренним морозом

Они стоят опалены.

Но прежним тайным обаяньем

От них повеяло опять,

И над безмолвным увяданьем

Мне как-то совестно роптать.

(<1859>)

И еще:

Учись у них — у дуба, у березы.

Кругом зима. Жестокая пора!

Напрасные на них застыли слезы,

И треснула, сжимаяся, кора.

Здесь и укор, и урок страдающему человеку: "Они стоят, молчат; молчи и ты!" И далее:

Но верь весне. Ее промчится гений,

Опять теплом и жизнию дыша,

Для ясных дней, для новых откровений

Переболит скорбящая душа.

(1883)

Чаще всего лирический герой Фета не чувствует "равнодушия" природы, а напротив — ощущает живую связь с ней (он действительно "Великой Матерью любимый"). В отличие от Тютчева, глубоко ощущавшего и счастье общения с Природой ("Нет, моего к тебе пристрастья / Я скрыть не в силах, мать-Земля!"), и трагический разлад с нею ("Откуда, как разлад возник? / И отчего же в общем хоре / Душа не то поет, что море, / И ропщет мыслящий тростник?"), герой Фета воспринимает отношения человека с природой всегда гармонически. Ему неведомы ни "хаос", ни "бездны", столь значительные в тютчевском мировосприятии, ни чувство сиротства среди всемирного молчанья:

Нам мнится: мир осиротелый

Неотразимый Рок настиг —

И мы, в борьбе, природой целой

Покинуты на нас самих.

(Тютчев, "Бессонница".)

Герой Фета не знает этого чувства покинутости человека, отданного природой на волю рока. Красота природы вливает в душу, при всех невзгодах, ощущение полноты и радости бытия:

Снова птицы летят издалека

К берегам, расторгающим лед,

Солнце теплое ходит высоко

И душистого ландыша ждет.

Снова в сердце ничем не умеришь

До ланит восходящую кровь

И душою подкупленной веришь,

Что, как мир, бесконечна любовь.

("Весенние мысли", 1848.)

Или:

Пропаду от тоски я и лени,

Одинокая жизнь не мила,

Сердце ноет, слабеют колени,

В каждый гвоздик душистой сирени,

Распевая, вползает пчела <…>

Нет, постой же! С тоскою моею

Здесь расстанусь. Черемуха спит.

("Пчелы", 1854.)

Можно ли, друг мой, томиться в тяжелой кручине?

Как не забыть, хоть на время, язвительных терний?

Травы степные сверкают росою вечерней,

Месяц зеркальный бежит по лазурной пустыне.

("Месяц зеркальный бежит по лазурной пустыне…", 1863.)

Распахни мне объятья твои,

Густолистый, развесистый лес!

("Солнце нижет лучами в отвес…", 1863.)

Нельзя заботы мелочной

Хотя на миг не устыдиться,

Нельзя пред вечной красотой

Не петь, не славить, не молиться.

("Пришла, — и тает всё вокруг…", 1866.)

И так до конца жизни, ибо "Блаженных грез душа не поделила: / Нет старческих и юношеских снов" ("Всё, всё мое, / Что есть и прежде было…", 1887).

Это "всё" — также и неизбывное, постоянно присутствующее в лирике Фета, вдохновенное и спасительное чувство единения с природой. Какая-то особенная, интимная связь с природой и есть "благодатная тайна" поэта.

Сад весь в цвету,