А вдруг?.. Тревога: как она управляет нами, а мы – ею

Ни философия приятия, ни естественные науки не дают внятного ответа на вопрос «Что делать?». Мы принимаем свою тревогу, но этот вопрос никуда не девается. Выбор «ценного направления», этически обоснованного стремления, а затем следование ему приносит мало пользы. Как выбрать направление? Не должно ли стремление, входящее в нашу жизнь как достойное тех или иных усилий, основываться не только на произволе? От чего еще нам следует отталкиваться?

Озарение здесь не поможет. Чтобы понять, что делать, нужно видеть вещи в перспективе. Нужен анализ общества, понимание исторической ситуации, в которой мы оказались. Нужно понимать, что мы можем сделать, а с чем нам предстоит научиться жить. И начать стоит с понимания того, почему людям в наше время бывает плохо.

За пределами терапии

В детстве чужие тревоги казались мне бессловесными. Они мерцали, не больше. И каждый раз у меня голова шла кругом: как может что-то настолько скрытое быть таким большим. Я этого не понимал. Поздно вечером, когда мы уже собирались спать, слова взрослых начинали излучать спектральные цвета беспокойства – сомнение, неуверенность, амбивалентность, чувство вины. И тогда я выбирался из спальни, чтобы подслушивать.

Однажды я узнал, что один мой одноклассник принимает седативные препараты; а я и понятия не имел. Дэн, так его звали, сначала учился легко. Он был из тех, кто обгоняет весь класс, а потом дожидается остальных. В старших классах он потерял фору. Отставал, прогуливал уроки, а на контрольных сдавал пустые листки.

Я помню, какими большими бывали его зрачки, радужная оболочка делалась тонкой, как нитка. Дэну прописывали все, что только можно. В его лексикон рано вошли сложные слова вроде «селективные ингибиторы обратного захвата серотонина», «ингибиторы моноаминоксидазы», «трициклические антидепрессанты». Дэн говорил, что СИОЗС – настоящая отрава. Когда он начинал принимать новый препарат, тревога у него зашкаливала. Не помогало почти ничего, даже литий или атаракс (лекарство от аллергии), с которыми экспериментировал какой-то врач. А от «бензонов» – бензодиазепинов – наоборот, голова просто взрывалась.

Многие страхи Дэна были и моими страхами. Контрольные он не писал не потому, что он их игнорировал. Ему невыносимо было в чем-то отчитываться. «Столбняк находит», – объяснял он. Как в дурном сне. Да это и был дурной сон. Пустые, предназначенные для написания ответа строчки под каждым вопросом представляли собой такое возведенное в норму насилие, что голова шла кругом от немого горя. С каждым трюком, выполнения которого от нас требовали, на будущее падала еще одна тень. Я делал все, что от меня требовали. Дэн не делал почти ничего.

В гимназии мы учились по разным программам, но продолжали поддерживать отношения, да и во взрослой жизни не потеряли друг друга. Дэн собрал несколько диагнозов: социофобия, биполярное расстройство, паническое расстройство. Он прошел когнитивно-поведенческую терапию и классическую терапию. Психолог сказал, что он, вероятно, «немного психотик» и что для него лучше всего было бы найти женщину, с которой можно переспать. Затем психолог рассказал обо всех женщинах, с которыми сам спал в возрасте Дэна.

Сам я думал, что Дэн боялся отвержения, боялся, что, когда общество будет делить нас на победителей и проигравших, он окажется не на той стороне. Он продолжал жить с родителями – еще долго. Несколько раз попадал в психиатрическую клинику. Пока наши одноклассники брали кредиты на покупку дома и рожали детей, мы с Дэном вели беседы о ЛСД-терапии, первичном крике[468] и психоанализе Лакана. Еще мы говорили о «бензонах» и СИОЗС, и о том, какой идиотизм – пичкать людей лекарствами, которые ни от чего не лечат.

Дэн читал на интернет-форумах, как слезть с «бензонов». Толок таблетки, разбавлял водой, делал раствор более или менее насыщенным, и так годами. Пятнадцать лет Дэн провел в цепких объятиях психиатрии. Его жизнь вращалась вокруг двух то конкурирующих, то устраивающих заговоры полюсов: тревога и «бензоны».

Нам обоим было за тридцать, когда я как-то навестил его; он все еще жил в своей детской комнате. Мама, как обычно, открыла дверь в подвальный этаж – по ее лицу ничего нельзя было понять. Она была хорошая, мама Дэна. Она еще раньше говорила мне, как рада, что Дэна иногда навещают. Я заглянул в комнату, где работал телевизор, поздороваться с отцом. Тот, не отрывая взгляда от судоку, пошевелил в ответ синими, опухшими губами. Под глазом расплылся синяк.

Самым странным, что я увидел в этот визит, была картина, стоявшая на мольберте в комнате Дэна. Огромная картина занимала половину пространства. Немного места осталось только рядом с кроватью и письменным столом. Я сидел на кровати и смотрел. Раньше Дэн рисовал в основном монохромные картины в стиле Марка Ротко, которых я не понимал, но на этой картине что-то было. Я увидел светлые линии, похожие на человеческие вены, и оранжевые деревья, написанные такими толстыми мазками, что цвет поглотил все детали.