Александр Блок в воспоминаниях современников. Том 2

Если бы я мог предположить, что Блок уничтожает

дневники и записные книжки 11 в припадке раздраже­

ния, тогда факт уничтожения меня не удивил бы.

Но это происходило на моих глазах, внешне Блок оста­

вался совершенно спокоен и даже весел. И этот «безум­

ный» акт в спокойном состоянии особенно потряс

меня.

Вспомнились первые дни после приезда из Москвы.

Блок казался здоровым, бодрым, веселым; недавних болей

и усталости как не бывало. Вспоминаю день за днем, с

чего все это началось. Сначала просмотр оставшихся

чем-то памятных и любимых книг, потом веселая про­

гулка в детство (детские журналы); драгоценные воспо­

минания о дальних поездках, Италия (альбомы путе­

шествий).

После этого вспомнились слова о том, что, помимо

книжного шкафа, ему необходимо просмотреть подготов­

ленное к изданию собрание сочинений и привести в по­

рядок архив. И вот наконец очередь дошла до архива, до

дневников и записных книжек.

Как систематически и точно выполняется задуманный

план, будто поэт подводит всему итоги.

Уж не прощается ли он со всем, что наполняло его

жизнь?

Какая длинная цепь прощальных актов!..

Последние числа июля. Александр Александрович

чувствует себя значительно хуже. О состоянии больного

узнаю у Любови Дмитриевны, но она очень скупа на

11 А. Блок в восп. совр., т. 2 321

рассказы, ее заплаканные глаза говорят больше, чем

могли бы сказать слова.

Я прихожу ежедневно, а иногда и по два раза

в день. В маленьком кабинете Блока жду, когда из

комнаты больного выйдет Любовь Дмитриевна, жду, не

пригласит ли он к себе. Про себя повторяю все, что при­

готовил рассказать ему, все, что его может интересовать

или развлечь.

Ловлю себя на том, что приготовленные рассказы

очень походят на те, которыми мы обычно занимаем боль­

ных детей или когда хотим овладеть их вниманием, за­

воевать расположение...

А в комнате больного тихо, необычно тихо. И кажет­

ся, что Любовь Дмитриевна слишком долго не выходит.

Уж не вздремнула ли она там? Очень усталый, измучен¬

ный вид у нее.

Вдруг она показывается в дверях, внешне совсем спо­

койная, будто каменная. Но едва только дверь за ней

закрывается, она быстро идет в кухню, и оттуда доно­

сится знакомый приглушенный плач.

Я подумал: какая она сильная! Ведь только что от

постели больного. Там она оставалась, вероятно, спокой­

ной, возможно, даже улыбалась.

1 августа пришел днем. Открывая дверь, Любовь

Дмитриевна говорит шепотом:

— Плох, очень п л о х , — и на распухшем лице — слезы.

И опять скрылась на кухню.

Я прошел в свою комнату ожидания. Я знал, что,

как только Любовь Дмитриевна успокоится, непременно

придет с каким-нибудь поручением. Ждать пришлось

долго: впрочем, когда ждешь, всегда кажется, что время

тянется долго.

Дверь в комнату больного несколько раз открывалась

и закрывалась. Наконец Любовь Дмитриевна приходит,

внешне совершено спокойная.

— Саша просит вас зайти к н е м у , — сказала она и

расплакалась, уже не скрывая слез.

Она, должно быть, понимала, что больной зовет меня,

чтобы попрощаться.

Около десяти дней я не видел Александра Александро­

вича, не ждал и сегодня этого свидания, не подготовил­

ся к нему, испугался. Продолжал сидеть.

— Идите, и д и т е , — подбадривая меня, сказала Любовь

Дмитриевна...

322

Александр Александрович лежал на спине. Страшно

худой. Черты лица обострились, с трудом узнавались.

Тяжело дышит. Лицо удивительно спокойное. Голос со­

всем слабый, глухой, едва можно было уловить знакомую

интонацию.

Он пригласил меня сесть, спросил, как всегда, что у

меня, как жена, что нового. Я что-то начал рассказывать

и скоро заметил, что глаза Блока обращены к потолку,

что он меня не слушает. Я прервал рассказ и спро­

сил, как он себя чувствует и не нужно ли ему чего-

нибудь.

— Нет, благодарю вас, болей у меня сейчас нет, вот

только, знаете, слышать совсем перестал, будто громад­

ная стена выросла. Я ничего уже не с л ы ш у , — повторил

он, замолчал и, будто устав от сказанного, закрыл

глаза.

Я понимал, что это не физическая глухота.

Я не знал, что мне делать. Мне было очень горько,

хотелось сказать ему ласковые, добрые, утешительные

слова. Но слова не шли, какой-то ком сдавил г о р л о , —

боялся, не сдержусь, расплачусь.

Я понимал, что сижу у постели умирающего, близко­

го и очень дорогого мне человека, но мне не верилось,

что он может умереть, надеялся, должно быть, на чудо.

Мне показалось, что долго сижу.

Александр Александрович тяжело дышит, лежит с за­

крытыми глазами, должно быть, задремал. Наконец

решаюсь, встаю, чтобы потихоньку выйти. Вдруг он

услышал шорох, открыл глаза, как-то беспомощно улыб­

нулся и тихо сказал:

— Простите меня, милый Самуил Миронович, я очень

устал.

Это были последние слова, которые я от него

услышал.

Больше я живого Блока не видел.

Вечером 3 августа доктор Пекелис вышел из комнаты

больного с рецептом в руках. Жена осталась с больным.

На мой вопрос, как больной, Пекелис ничего не отве­

тил, только развел руками и, передавая мне рецепт, сказал:

— Постарайтесь раздобыть продукты по этому рецеп­

ту. Вот что хорошо бы п о л у ч и т ь . — И он продиктовал: —

Сахар, белая мука, рис, лимоны.

4 и 5 августа я бегал в Губздравотдел.