Александр Блок в воспоминаниях современников. Том 2

«Мысль есть зло».

Не лежат ли — для догматиков — истоки страха

пред мыслью и ненависти к ней — в Библии, VI, 1—4?

«Азазел же научил людей делать мечи и ножи...

научил их разным искусствам... объяснил течение звезд

и луны. И настало великое безбожие и разврат на земле,

и скривились пути человеческие»...

Все это припомнилось мне после вчерашней, неожи­

данной беседы с А. Блоком. Я вышел вместе с ним из

«Всемирной литературы», он спросил меня: что я думаю

по поводу его «Крушения гуманизма»?

Несколько дней тому назад он читал на эту тему

нечто вроде доклада, маленькую статью. Статья показа­

лась мне неясной, но полной трагических предчувствий.

327

Блок, читая, напоминал ребенка сказки, заблудившегося

в лесу: он чувствует приближение чудовищ из тьмы и

лепечет встречу им какие-то заклинания, ожидая, что

это испугает их. Когда он перелистывал рукопись, паль­

цы его дрожали. Я не понял: печалит его факт падения

гуманизма или радует? В прозе он не так гибок и та­

лантлив, как в стихах, но — это человек, чувствующий

очень глубоко и разрушительно. В общем: человек «дека­

данса». Верования Блока кажутся мне неясными и для

него самого; слова не проникают в глубину мысли, раз­

рушающей этого человека вместе со всем тем, что он

называет «разрушением гуманизма».

Некоторые мысли доклада показались мне недоста­

точно продуманными, например:

«Цивилизовать массу и невозможно и не нужно».

«Открытия уступают место изобретениям».

XIX и XX века именно потому так чудовищно богаты

изобретениями, что это эпоха обильнейших и величай­

ших открытий науки. Говорить же о невозможности и

ненужности цивилизации для русского народа — это,

очевидно, «скифство» — и это я понимаю как уступку

органической антигосударственности русской массы.

И зачем Блоку «скифство»?

Как только мог осторожно, я сказал ему об этом.

Говорить с ним — трудно: мне кажется, что он презира­

ет всех, кому чужд и непонятен его мир, а мне этот

мир — непонятен. Последнее время я дважды в неделю

сижу рядом с ним на редакционных собраниях «Всемир­

ной литературы» и нередко спорю, говоря о несовершен­

ствах переводов с точки зрения духа русского языка.

Это — не сближает. Как почти все в редакции, он отно­

сится к работе формально и равнодушно.

Он сказал, что ему приятно видеть, как я освобож­

даюсь «от интеллигентской привычки решать проблемы

социального бытия».

— Я всегда чувствовал, что это у вас не настоящее.

Уже в «Городке Окурове» заметно, что вас волнуют

«детские вопросы» — самые глубокие и страшные!

Он — ошибается, но я не возражал, пусть думает

так, если это приятно или нужно ему.

— Почему вы не пишете об этих вопросах? — настой­

чиво допытывался он.

Я сказал, что вопросы о смысле бытия, о смерти, о

любви — вопросы строго личные, интимные, вопросы

328

только для меня. Я не люблю выносить их на улицу, а

если, изредка, невольно делаю это — всегда неумело,

неуклюже.

— Говорить о себе — тонкое искусство, я не обла­

даю им.

Зашли в Летний сад, сели на скамью. Глаза Блока

почти безумны. По блеску их, по дрожи его холодного,

но измученного лица я видел, что он жадно хочет гово­

рить, спрашивать. Растирая ногою солнечный узор на

земле, он упрекнул меня:

— Вы прячетесь. Прячете ваши мысли о духе, об

истине. Зачем?

И, раньше чем я успел ответить, он заговорил о рус­

ской интеллигенции надоевшими словами осуждения, эти

слова особенно неуместны теперь, после революции.

Я сказал, что, по моему мнению, отрицательное отно­

шение к интеллигенции есть именно чисто «интеллигент­

ское» отношение. Его не мог выработать ни мужик,

знающий интеллигента только в лице самоотверженного

земского врача или преподобного сельского учителя; его

не мог выработать рабочий, обязанный интеллигенту

своим политическим воспитанием. Это отношение оши­

бочно и вредно, не говоря о том, что оно вычеркивает

уважение интеллигенции к себе, к своей исторической и

культурной работе. Всегда, ныне и присно наша интел­

лигенция играла, играет и еще будет играть роль ломо­

вой лошади истории. Неустанной работой своей она под­

няла пролетариат на высоту революции, небывалой по

широте и глубине задач, поставленных ею к немедлен­

ному решению.

Он, кажется, не слушал меня, угрюмо глядя в зем­

лю, но когда я замолчал, он снова начал говорить о ко­

лебаниях интеллигенции в ее отношении к «большевиз¬

му» и, между прочим, очень верно сказал:

— Вызвав из тьмы дух разрушения, нечестно гово¬

рить: это сделано не нами, а вот теми. Большевизм —

неизбежный вывод всей работы интеллигенции на кафед­

рах, в редакциях, в подполье...

С ним ласково поздоровалась миловидная дама, он

отнесся к ней сухо, почти пренебрежительно, она отошла,

смущенно улыбаясь. Глядя вслед ей, на маленькие, не­

уверенно шагавшие ноги, Блок спросил:

— Что думаете вы о бессмертии, о возможности

бессмертия?

329

Спросил настойчиво, глаза его смотрели упрямо.

Я сказал, что, может быть, прав Ламеннэ: так как коли­

чество материи во вселенной ограничено, то следует до­

пустить, что комбинации ее повторятся в бесконечности

времени бесконечное количество раз. С этой точки зре­

ния возможно, что через несколько миллионов лет, в