Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

В это время одну за другой он написал четыре черновых версии новой пьесы – «Рождение Ивана» [ОР ИМЛИ. Ф. 47. Оп. 1. Ед. хр. 160] («Жизнь Ивана»). Она сохранилась в виде набросков и описывает судьбу деревенского мальчика по имени Иван, который избавляется от суеверий и пробивается из низов, в конце концов возглавив революционное восстание рабочих. Так же как и «Африканский гость», эта пьеса выглядит намеренно соответствующей всем запросам времени, нацеленной на то, чтобы любой ценой пройти цензуру. 2 апреля Подгорный из МХАТа написал Замятину, что набросок пьесы им очень понравился, но, учитывая репутацию автора, цензоры отказались рассматривать ее, пока не получат полный текст. Он также сообщал, что восстановление «Блохи» во МХАТе пришлось отложить до начала следующего сезона [ОР ИМЛИ. Ф. 47. Оп. 3. Ед. хр. 162]. В это трудное и полное разочарований время Замятин пытался начать и другие проекты. Так, в начале мая был создан черновик либретто комической оперы в трех действиях, сохранившийся только в виде наброска на восьми страницах под названием «Сюрприз» [ОР ИМЛИ. Ф. 47. Оп. 1. Ед. хр. 161]. В том же месяце он подготовил 20-страничный черновик нового сценария об угнетенных шахтерах под названием «Подземелье Гунтона», в котором использовал свой опыт жизни на северо-востоке Англии[406]. По сути это была киноверсия английского романа «Под властью угля» («Goaf»), написанного шахтером и писателем Гарольдом Хезлопом, у которого Замятин заимствовал вымышленное место действия (Гунтонские копи), персонажей и основные сюжетные линии. В 1926 году этот роман был переведен на русский язык Венгеровой и в СССР разошелся тиражом в полмиллиона экземпляров. В 1930 году Хезлоп получил приглашение приехать в Советский Союз, и Венгерова попросила его во время поездки встретиться с Замятиным. По-видимому, Замятин был очарован его акцентом и с нежной ностальгией копировал его произношение: «Саут-Шилдс… Суут-Шиилс! Я так и не научился распевно говорить, как в Таинсаиде…»[407]

В первой половине мая он закончил черновик своей новой автобиографии для планировавшегося «Словаря драматургов» (который так и не вышел) [ОР ИМЛИ. Ф. 47. Оп. 3. Ед. хр. 33]. Он опять с ностальгией описывал Лебедянь своей юности:

Конские ярмарки, цыгане, шулера, помещики – в поддевках, в «дворянских» с красным околышем фуражках. «Царские дни», на молебне в соборе впереди всех – исправник, за ним – чиновники, учителя гимназии в мундирах со шпагами, купцы с медалями на шеях. Масленичное катанье по Большой улице – в пестрых «ковровых», выехавших из 17-го века санях.

Однако, продолжив еще немного в таком духе, он восклицает: «Да полно: было ли все это? Так это далеко – на целые века – от нынешнего, что не веришь и сам. И все же знаю, что было, и было всего лет сорок назад» [ОР ИМЛИ. Ф. 47. Оп. 2. Ед. хр. 3, 4].

«Нынешнее» было настолько удручающим и тяжелым, что, когда Горький в мае 1931 года, после 18 месяцев отсутствия, решил снова приехать в СССР, Замятин попробовал воспользоваться его влиянием и предпринял последнюю попытку получить разрешение на выезд [Malmstad and Fleyshman 1987: 132; Примочкина 1996: 192]. Возможно, Горький на протяжении последних десяти лет иногда разочаровывался в Замятине как писателе, но все еще был готов помочь ему как человеку, возможно, памятуя о его преданности в первое время после 1917 года. Он посоветовал Замятину написать письмо лично Сталину и обязался его передать. В этом длинном послании, написанном в начале июня 1931 года и адресованном «уважаемому Иосифу Виссарионовичу», Замятин просил Сталина принять прямое участие в своей судьбе: