Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Мое имя Вам, вероятно, известно. Для меня как для писателя именно смертным приговором является лишение возможности писать, а обстоятельства сложились так, что продолжать свою работу я не могу, потому что никакое творчество немыслимо, если приходится работать в атмосфере систематической, год от году усиливающейся травли.

Я ни в какой мере не хочу изображать из себя оскорбленную невинность. Я знаю, что в первые 3–4 года после революции среди прочего, написанного мною, были вещи, которые могли дать повод для нападок. <…> В частности, я никогда не скрывал своего отношения к литературному раболепству, прислуживанию и перекрашиванию: я считал – и продолжаю считать – что это одинаково унижает как писателя, так и революцию.

В письме Замятин описывал, как его все чаще выставляли в качестве враждебного писателя, а его работы, часто вырывая из контекста времени создания, ложно представляли как антисоветские. В качестве недавнего примера он привел свою работу над «Школой злословия». В марте цензоры вырезали его вступление о жизни и творчестве Шеридана и настаивали, чтобы он даже не упоминался как редактор перевода; эти решения были отменены только после обращения в Москву. Он вновь пересказал запутанную историю с «Атиллой», процитировав отзыв Горького о пьесе и несколько положительных комментариев о ней от представителей рабочих профсоюзов, с легким юмором добавляя: «Пусть насчет Шекспира товарищи рабочие хватили через край…» Он рассказал о том, что со времен кампании РАППа, направленной против него и Пильняка, библиотекам было запрещено выдавать его книги, что «Блоха» была снята после четырех успешных сезонов и что издатели, которые пытались печатать его произведения, подвергались нападкам. В виду всего этого он просил Сталина заменить его «смертный приговор» более мягким наказанием, а именно – в сложившейся ситуации – указанием выехать за границу для него и его жены:

Если же я не преступник, я прошу разрешить мне вместе с женой, временно, хотя бы на один год, выехать за границу – с тем, чтобы я мог вернуться назад, как только у нас станет возможно служить в литературе большим идеям без прислуживания маленьким людям, как только у нас хоть отчасти изменится взгляд на роль художника слова. А это время, я уверен, уже близко, потому что вслед за успешным созданием материальной базы неминуемо встанет вопрос о создании надстройки – искусства и литературы, которые действительно были бы достойны революции.

Я знаю: мне очень нелегко будет и за границей, потому что быть там, в реакционном лагере, я не могу – об этом достаточно убедительно говорит мое прошлое (принадлежность к РСДРП(б) в царское время, тогда же и тюрьма, двукратная высылка, привлечение к суду во время войны за антимилитаристскую повесть).

Он упомянул, что у него есть и другие причины для поездки: лечение хронического колита и необходимость присутствовать при постановках его пьес за рубежом.

Но я не хочу скрывать, что основной причиной моей просьбы о разрешении мне вместе с женой выехать за границу – является безвыходное положение мое как писателя, здесь, смертный приговор, вынесенный мне, как писателю, здесь.