Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Исключительное внимание, которое встречали с Вашей стороны другие, обращавшиеся к Вам писатели, позволяет мне надеяться, что и моя просьба будет уважена[408].

В середине июня Замятин снова отправился в Москву, чтобы узнать, как идет подготовка к передаче письма Сталину. Он постоянно был на связи с секретарем Горького П. П. Крючковым, пытаясь договориться о встрече с Горьким (который был очень слаб), и ему приходилось много ждать. Он купил по новой паре обуви себе и Людмиле, а ее сестре Марии подарил чулки, папиросы, немного кофе, чаю и сыра[409]. 14 июня он вместе с Тихоновым смог попасть на долгий обед с Горьким, который был «очень любезен», но Замятину удалось лишь полчаса поговорить с ним наедине о своих делах:

Результат: взялся хлопотать и сегодня или завтра [передаст] мое письмо «в собственные руки». От путешествия сначала отговаривал и предложил окончательный мой ответ отложить на день, т. е. до вчера. Вчера около 3-х было вторичное свидание, опять попал в самый обед. После обеда, часа в 4, попросил письмо передать, распрощались[410].

Замятин знал, что Булгаков 30 мая 1931 года, за несколько дней до него, послал аналогичное письмо Сталину, и прямо, по-видимому, сказал Булгакову, что тот неправильно подошел к делу: «Вы совершили ошибку – поэтому Вам и отказано. Вы неправильно построили свое письмо – пустились в рассуждения о революции и эволюции, о сатире. А между тем надо было написать четко и ясно – что Вы просите Вас выпустить – и точка! Нет, я напишу правильное письмо»[411]. 21 июня он узнал, что его заявление «пошло по начальству», но ответа по-прежнему не было. Горький должен был быть в Москве на следующий день, и Замятин надеялся встретиться с ним и узнать, есть ли какие-нибудь новости. В то утро его навестил Андрей Белый и несколько часов чаевничал у него. Белый приехал в Москву, чтобы добиться освобождения своей жены К. Н. Васильевой, арестованной 30 мая и доставленной на Лубянку[412]. Замятин уже устал от Москвы, но Крючков уговаривал его не уезжать, так как решение по его делу могло прийти в любой момент. По просьбе Крючкова Замятин передал ему экземпляр «Атиллы», но не смог встретиться с Горьким, потому что тот был тяжело болен и кашлял кровью.

С 1929 года обсуждалась возможность создания киноверсии «Елы», которую теперь нужно было предоставить в «Совкино»[413]. Замятин также вел переговоры с одной кинокомпанией по поводу «Подземелья Гунтона», но из этой идеи ничего не вышло: «…решили, что мало показан общественный элемент, а острая личная интрига – еще более отодвигает его на задний план». Более радостные новости пришли из МХАТа, откуда ему сообщили, что «Блоху» обязательно восстановят к осени. Он подумывал, не отправиться ли в небольшой круиз по Москве-реке и Оке[414]. Однако 9 июля он все еще находился в Москве и жаловался, что, несмотря на отличную погоду, вынужден сидеть дома, чтобы закончить работу над «Елой»[415]:

Из-за этой работы и из-за Горького, который все время кормит меня завтраками и все откладывает наше свидание с ним – никуда не поехал, пропадаю здесь.

Сегодня – телефон: вероятно, свидание – послезавтра утром (11-го); и вероятно – к этому времени будет ответ. Сегодня за обедом Александр Николаевич [Тихонов] передавал мне, что есть слухи, будто дело мое не вышло – но это пока так, «кулуарные сплетни».

10 июля он добавил, что ему позвонили и сообщили об «аудиенции», которая состоится следующим вечером на даче, и, скорее всего, к тому времени уже будет готов ответ по его делу. «Утром 12-го, часов до 2-х, 3-х – постараюсь позвонить Вам по телефону. Тогда, думаю, уже выяснится срок моего (наконец!) выезда из Москвы»[416].

Замятин позже напишет воспоминания о Горьком, в которых расскажет, как прошла эта судьбоносная встреча, и упомянет о важной роли Горького как «очень искусного дипломата», ведшего переговоры от лица многих советских писателей: