Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

29 мая 1930 года они с Людмилой снова приехали в Москву, чтобы посетить премьеру «Сенсации» Вахтанговского театра. Р. Н. Симонов отказался вносить изменения в текст пьесы, несмотря на давление Реперткома, настаивавшего, чтобы ее идеологическое содержание было заострено. Однако Замятину пришлось создать несколько «интерлюдий» – коротких сценок перед занавесом, где поднимались темы давления на СССР и угрозы войны [ОР ИМЛИ. Ф. 47. Оп. 3. Ед. хр. 177]. К 10 июня Людмила вернулась в Ленинград, а он продолжал работать над «Африканским гостем», чтобы прочитать его во МХАТе и Вахтанговском театре: «Что из этого всего выйдет – еще неизвестно; разговоры о возможности постановки во всяком случае есть». Он обедал с Ю. К. Олешей и с Булгаковым, которому «Сенсация» понравилась, хотя актерская игра не произвела на него особого впечатления[388].

В тот раз Замятин решил отправиться на летний отдых пораньше, и в июле 1930 года он уговорил своего друга Кроленко из «Академии» поехать с ним в украинскую деревню. Пока они договаривались о предстоящей поездке, Кроленко познакомился с Людмилой и нашел, что она очень учтива. Замятин уехал из Ленинграда 6 июля[389]. В поезде он почти не спал, а только пил чай, ел землянику, купленную в дороге, и читал Голсуорси. Киев был родным городом Булгакова, который с любовью описал его в романе «Белая гвардия» и основанной на нем пьесе «Дни Турбиных». Замятин остановился в Киеве вместе с подругой, писательницей и хирургом В. И. Гедройц, и гулял по городу вместе с художником Л. С. Поволоцким, жена которого И. Д. Авдиева вспоминала, как «Замятин говорил мужу, что перед ним только два выхода – самоубийство или побег за границу…»[390]Сказанная всего три месяца спустя после потрясшего всех самоубийства Маяковского, эта фраза должна была сильно напугать друзей писателя.

9-го к Замятину присоединился Кроленко, и они вместе отправились в Олефировку – деревню к востоку от Киева, неподалеку от Полтавы и Сорочинцев[391]. Там они вместе с другими знакомыми из театральных и музыкальных кругов, среди которых был изучавший историю музыки сын Римского-Корсакова, остановились в частных домиках. Хотя Замятину предоставили маленькую, кишащую блохами комнату в крестьянской избе, сама деревня с ее сосновым лесом, лугом, теннисным кортом, площадкой для крокета и рекой в двадцати минутах ходьбы, была очень милым местом. Он уговаривал Людмилу и ее подругу 3. А. Никитину присоединиться к нему: «Вам здесь, думаю, понравится. <…> По несколько раз в день вспоминаю о Вас и жалею, что Вас здесь нет: гриб в лесу – вот бы Вам сорвать! – цветы – вот бы Вам! – Жарюсь на солнце – что я! Вот Вы бы – это так! До чего вода в реке теплая – градусов 20»[392]. Достать нужные ему продукты, даже яйца (возможно, вследствие коллективизации), было очень трудно, ему не хватало сахара и керосина и даже пришлось одолжить половину свечи[393]. Но он хорошо спал и выкуривал всего шесть-семь сигарет в день. Все ходили купаться и часто в числе прочего обсуждали литературные дела, а Кроленко расспрашивал его об отношениях с Фединым. «Беседуем с Замятиным на политические темы. Он считает, что пятилетка – это реклама для Европы, что из нее ничего не выйдет, что она идет за счет снижения качества, что социализм бессмысленней, так как увеличивает сумму человеческих страданий. В катастрофу не верит»[394].

Через пару недель Замятин написал Людмиле:

Глас народа уверяет меня, что я поправился и вид у меня – гораздо лучше, чем после приезда.

Теперь – о Вас. «Я решила никуда не ехать… я отдохнула». – Это мне все не нравится. Ну, Мила Николаевна, зачем лишать себя того немногого, что мы еще можем получить в жизни? Ведь я знаю, как Вы любите солнце и воду. Ведь деньги у нас пока есть – хватит. Так что не выдумывайте, пожалуйста, этаких скороспелых решений и лучше пораскиньте умом, куда ехать. И я бы хоть часть лета хотел быть вместе с Вами – ну, хоть как в прошлом году.

Он попросил ее прислать нужные ему книги, а также сахару, свечей, запонки, лекарства (пульсатиллу, мышьяк и рвотный орех), плитку шоколада и камень для чистки его белых ботинок. Он подумывал о том, чтобы переехать в писательский санаторий в Крыму, в Батилимане (в Коктебеле не было места), но его решение зависело от того, гарантируют ли ему там одноместную комнату, что было для него очень важно: «Я же сгину от бессонницы – если спать с кем-нибудь»[395].