Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

В начале августа Замятин пробыл некоторое время в санатории в Петродворце – возможно, для того, чтобы отойти от стресса предыдущих недель. Он мог купаться каждый день, но еда была ужасной, и ему приходилось самому готовить себе на спиртовке яйца, какао и овсяную кашу. «Сегодня первый раз после Вас обедал дома – обед был шикарный: суп рисовый, лососина и цветная капуста». Людмила с сестрой были в Москве и собирались ехать в Лебедянь, если это будет удобно сестре писателя Александре. Он также предложил Людмиле попробовать увидеться с Булгаковым, который в то время отдыхал на Волге. «Кстати: что значит, что он “в трансе”? Завидует – или что?[418]» Повторная просьба Булгакова о выезде за границу, адресованная Сталину, действительно ни к чему не привела: в отличие от Замятина, он просто не получил ответа и в письме Вересаеву описывал свое настроение в конце июля того года: «У меня перебито крыло. <…> Есть у меня мучительное несчастье. Это то, что не состоялся мой разговор с генсеком. Это ужас и черный гроб. Я исступленно хочу видеть хоть на краткий срок иные страны. Я встаю с этой мыслью и с нею засыпаю»[419].

Замятин попросил находившуюся в Москве Людмилу быть готовой позвонить Крючкову, если до 14 августа ничего не станет известно об их паспортах. Теперь он и сам вернулся в Москву, чтобы начать приготовления к отъезду за границу. Среди тех, с кем он связался, был В. С. Познер, самый младший из «Серапионовых братьев», все еще живший в Париже. В письме от 26 августа Замятин уже мог гордо объявить ему:

Это письмо пишет Вам человек с заграничным паспортом в кармане. Через месяц с небольшим надеюсь сидеть с Вами в каком-нибудь добром парижском кафе – если к этому времени в моем кармане рядом с паспортом будет жить и французская виза. К Вам – просьба: нажмите на кого-нибудь в Париже, чтобы с визой (для меня и моей жены – Людмилы Николаевны) не вышло задержки. Кто тут может быть полезен – это Вам там на месте виднее.

Он подал заявление о выдаче виз во французское консульство в Москве. Обосновывая свое заявление, он упомянул издательство «La Nouvelle Revue Franchise» (выпускавшее и книги Познера), которое в 1929 году издало его роман «Мы», а также издательство «Кра». Кроме того, он ссылался на французского драматурга левых взглядов Шарля Вильдрака, с которым встречался в Ленинграде. Во время подготовки этого заявления он жил в Москве у В. В. Иванова, который посоветовал ему указать адрес Познера в качестве своего контактного адреса во Франции[420]. Готовый помочь Познер ответил неделю спустя, сообщив, что в редакции «La Nouvelle Revue Franchise» он случайно встретился с чиновником, который обещал замолвить словечко за Замятина[421].

Процесс получения французской визы затянулся, и в начале октября Замятин снова написал Познеру, так как надеялся уехать вскоре после 20-го: «И тогда в начале ноября – надеюсь, увидимся: в Берлине я намерен задержаться не больше недели, почти никаких дел у меня там нет, да и не люблю я Берлин. В конце ноября собираются в Париж Всеволод Иванов, Слонимский – забавно будет встретиться там!» В том же письме Замятин объяснил, что дал адрес Познера в том числе своему итальянскому переводчику и своему нью-йоркскому издателю и попросил сохранять их письма до своего приезда[422]. Познер сразу ответил, что, согласно его информации, Замятины недавно получили разрешение приехать в Париж, так что теперь задержка может быть вызвана только французским консульством в Москве. Он добавил, что в Париж собирались приехать еще два советских писателя – А. И. Тарасов-Родионов и В. П. Катаев: «Представляете себе, что за столпотворение!»[423] Замятину также помогали и с другой стороны. 13 октября Эренбург сообщил ему в письме, что секретарь ПЕН-клуба Бенжамен Кремье твердо пообещал получить для него визу, и от себя заверил: «Сейчас вообще с визами здесь несколько полегчало, и я думаю, Вы ее, если уже не получили, то получите в самом ближайшем будущем». Эренбург планировал уехать до 15 ноября, а по возвращении уже надеялся увидеть Замятина в Париже[424].

25 сентября Б. Д. Григорьев послал Замятину противоречивое (что было ему свойственно) письмо со своей виллы «Бориселла», располагавшейся в чудной деревне О-де-Кань на юге Франции: