Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

После того как они переехали из Риги в Берлин, 22 ноября Замятин сообщил Познеру, что наконец-то получил французскую визу и пытается получить и американскую. Французский писатель Дрие ла Рошель, возможно, сыграл важную роль в получении ими французских виз. Замятин обсуждал возможные театральные проекты в Берлине и надеялся через неделю-другую оказаться в Париже[433]. Однако 27-го Людмила написала 3. А. Никитиной, что теперь они собираются пробыть в Берлине еще неделю. «Город хороший, что и говорить. ЕИ закружился в делах, это вместо отдыха-то, который ему так необходим. Одна надежда на юг Франции, на Париж, конечно, никакой». А пока письма, отправленные семье Замятиных в Париж, пересылались на их адрес в Берлин. В их отсутствие Зоя взяла на себя заботу об их делах, поэтому Людмила попросила ее положить гонорары Замятина на сберегательный счет, чтобы с него могла брать деньги Аграфена Павловна, и объяснить ей, что это сделано по его просьбе. Берлин показался ей чистым и аккуратным, ярко освещенным, полным цветов и фруктов, а также интересных людей, но здесь все было очень дорого. Признаки экономического кризиса были налицо: товары оставались непроданными, а уровень безработицы был высок[434].

Вскоре Замятин расстроенно писал Федину:

Да-да, Костенька дорогой, уже 1-е декабря, уже я мерзну в своем деми-сезоне, уже в витринах появился опиум для народа – елки, уже меня спрашивают из Парижа – не намерен ли я досидеть здесь до правительства гитлеровцев, а я все ни с места. Берлин оказался не то интернациональной литературной биржей, не то сборищем интернациональных жуликов. По крайней мере, каждая из империалистических здешних акул, собирающихся подкормиться моим тощим мясом, уверяет, что вот такой-то – это жулик, и я уже совсем запутался, wer 1st wer [кто есть кто].

Он описал, как издатель Ульштейн договорился о быстром переводе «Блохи», который затем должен был переработать немецкий драматург Карл Цукмайер, «…говорят, самый модный тут драматург. <…> А пока – разоряюсь, марки сыплются из меня, как лозунги из доброй советской газеты…» Но в конце концов из этой затеи ничего не вышло[435]. Один мемуарист вспоминал, что надежды Замятина на успех в немецком кинематографе тоже не оправдались, хотя принят он был очень вежливо: «Вы очень русский, вас нельзя приспособить к нашей жизни»[436]. 25 ноября он сделал набросок сценария по рассказу «На куличках», назвав его «Маруся. Сибирь». В течение этих недель он также начал статью «Будущее театра» [BAR, Box 2].

В декабре в Берлине он получил печальное известие из Лебедяни о смерти своей любимой тети Варвары, которая тяжело заболела еще перед его отъездом. Вскоре после этого несчастья его сестра Александра решила, что для нее, близкой родственницы писателя, живущего за границей и имеющего проблемы с властью, будет разумнее тихо покинуть два семейных дома в Лебедяни. Она переехала в Тамбов, где мало кто знал ее историю. Для Замятина это означало окончательный обрыв связи с Лебедянью. До своей смерти в 1957 году Александра жила в Тамбове, ее муж В. В. Волков умер в 1942 году. В паре сохранившихся писем, написанных подруге ближе к концу жизни, видны ее сохранившаяся глубокая вера и обширные знания народных средств от различных недугов [Стрижев 1994: 105; Комлик и Урюпин 2007: 97-102].

Между тем друзья Замятина в Чехословакии очень хотели, чтобы он посетил Прагу, но в свете недавнего скандала вокруг «Мы» было важно, чтобы это не выглядело политической провокацией. А. С. Каган, которому принадлежало берлинское издательство «Петрополис», 1 декабря писал Постникову: