Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

Дорогой Афанасьич, итак – ура трем М: Михаилу, Максиму и Мольеру! Прекрасная комбинация из трех М для Вас обернется очень червонно: радуюсь за Вас. Стало быть, Вы поступаете в драматурги, а я – в агасферы.

Дальний мой путь начнется, вероятно, 14 ноября. В Москве буду, должно быть, числа 4–5. Это зависит от известий о получении визы (которой все еще нет – черт бы побрал их). А 15 ноября МХАТ 2-й выпускает освеженную «Блоху» – посмотреть едва ли успею. Жаль. Увидимся во всяком случае [Curtis 1991: 134].

Булгаков ответил 31-го: «Дорогой Агасфер! Когда приедете в Москву, дайте мне знать о своем появлении и местопребывании, каким Вам нравится способом – хотя бы, скажем, запиской в МХТ, ибо телефон мой – сволочь – не подает никаких признаков жизни»[429].

15 ноября 1931 года Замятины выехали из Ленинграда в Ригу. Французские визы до отъезда им так и не удалось получить, поэтому пока они собирались доехать до Берлина. Короленко описывал проводы:

Из дому еду на Варшавский вокзал, чтобы проводить Замятиных. Долго разыскиваю их на платформе. Среди провожающих Рабинович, Корчагина-Александровская, Алянский, Зоя Никитина, Ахматова, Над. К. Радлова, Гребенщиков, Сергеев. Поболтать мне совсем не удается. Я передаю карточки, которыми Замятины остаются очень довольны. Ни с кем чтобы не разговаривать, после отхода поезда еду на трамвае в Леногиз[430].

Глава восьмаяИз Риги в Кань (1931–1932)

16 ноября 1931 года Замятин и Людмила приехали в Ригу, столицу Латвии, более десяти лет назад получившей независимость от советской власти. В тот же день Людмила написала Федину, который лечился от недавно развившегося туберкулеза в санатории в швейцарском городе Давосе. Она рассказала ему, что провела свой предпоследний вечер в Ленинграде в его квартире, играя в покер с его женой Дорой Сергеевной, а последний вечер – с «тремя Мишами» (Сергеевым, Слонимским и Алианским, сменившим имя с Самуила на Михаила ввиду усиливавшегося преследования евреев в СССР): они дружески побеседовали и выпили много вина. Замятины планировали выехать в Берлин 18-го. «ЕИ измотался вконец перед отъездом, устал очень. Сейчас спит. А я иду бродить по незнакомому городу – люблю это занятие и опущу письмо». В своем письме Федину из Риги Замятин писал:

Я – неизвестно где: не то в России, не то заграницей, не то в какой-то Финляндии. Пробую выжать деньги («латы») из русского театра здешнего. Они играют, черти, мою «Блоху» пять сезонов (!) и «Общество Почетных Звонарей», а насчет денег – пока только завтраки. Может быть, дам им еще пьесу – если завтрак станет хорошим обедом. <…> В великую державу – Германию – выезжаю через день. Там, судя по всему, театральные и прочие дела так плохи, что через недельку оттуда – в Париж. Вообще – все очень чудно и… по совести говоря – трудно (мне!). <…> Напишу еще – когда приду в себя[431].

Рассказывая об интервью с Замятиным, напечатанном в «Сегодня» – одной из местных русских газет, – Б. С. Оречкин отмечал, что рижане уже хорошо знали его, так как успех «Блохи» в местном Русском театре мог соперничать только с «Белой гвардией» («Днями Турбиных») Булгакова. «Теперь Замятин выехал из СССР совершенно легально по заграничному паспорту сроком на 1 год вместе с женой». На встрече с актерами Замятин объяснил, что в Кораблестроительном институте ему дали годовой отпуск и что конечным пунктом его путешествия будет Америка. Там он надеялся проследить за постановками своих пьес и начать сотрудничество с Сесилом Б. Де Миллем, с которым он познакомился в августе прошлого года в Москве. Его первой целью был Берлин, где он надеялся увидеть несколько своих пьес в театре – возможно, в режиссуре Макса Рейнхардта, а потом, после отпуска на юге Франции, он планировал отправиться в Америку. Судя по всему, Оречкин воспринял его приезд как свидетельство некоторого послабления в советской культуре. Он также упоминает Булгакова и Эрдмана, чьи пьесы, еще недавно запрещенные, теперь с большой вероятностью могли быть поставлены[432].