Англичанин из Лебедяни. Жизнь Евгения Замятина (1884–1937)

31 декабря в письме из Праги Замятин поздравил Федина с Новым годом. «Чудесный город, и люди – настоящие “наши”… <…> Полпредом здесь оказался Аросев. Послезавтра еду с ним в Мариенбад. Все хорошо бы – только устал очень» [Федина и Коновалова 1998: 102]. В тот день дома у подруги М. И. Цветаевой Анны Тесковой он прочел два акта «Атиллы». Там были Постников, А. Л. Бем, П. Н. Савицкий и члены Пражского лингвистического кружка, в том числе Р. О. Якобсон и Ян Мукаржовский[441]. Новый год они встречали в литературном клубе «Умелецка беседа». Предполагалось, что еще до ужина он присоединится к Людмиле и Н. Ф. Мельниковой-Папоушковой и перекусит с ними, но он опоздал. Они оставили ему меню, на котором нарисовали трех попугаев на жердочке, и написали шуточный выговор: «Ждали Вас до 22.10 и ушли ругаясь. Вот атилловские варварские повадки! <…> Разлагающаяся Европа ждет с нетерпением нашествие Атилловца (еще в этом году!) в Ум<елецкой> беседе» [BDIC, dossiers 188 et 189].

Пока Замятины отмечали праздник в Праге, в Берлине также проходил интересный новогодний вечер. Поэт О. Г. Савич был одним из тех писателей, которых все еще издавали как в СССР, так и за рубежом. Он и его жена Алия эмигрировали в Берлин в 1924 году, затем в Париж в 1927 году и регулярно отдыхали в Бретани или Словакии с Эренбургом и Романом Якобсоном[442]. Вся эта дружеская компания решила встретиться в Берлине. Одетые в вечерние наряды Эренбурги прибыли из Парижа в последнюю минуту, а Якобсон, приехавший прямо из Праги, где еще днем слушал, как Замятин читает «Атиллу», под конец разошелся, целуя всех подряд [Савич 2003: 87–88]. Одной из тем для обсуждения, конечно же, стали недавно эмигрировавшие Замятины, которые были их общими друзьями и также недавно курсировали между Берлином и Прагой, а вскоре должны были переехать в Париж. Некоторые люди этого круга, видимо, могли довольно свободно ездить из Советского Союза за границу и обратно и общаться с эмигрантами без того постоянного страха, который будет преследовать уезжающих в Европу всего несколько лет спустя. Трудности с получением визы для поездок за рубеж по-прежнему воспринимались ими как дурацкие и утомительные бюрократические процедуры. Они не рассматривали это как свидетельство государственной политики изоляционизма, близкого к тюремному ограничению свободы. Отъезд Замятина из России не был бесповоротным, и решение о том, возвращаться или нет, оставалось его личным выбором.

Замятин в штанах для гольфа, играющий с обезьянкой Виски в доме Б. Д. Григорьева в О-де-Кань (1932 год) (BDIC, Collection Е. Zamiatine – F DELTA RES 614)

В этих кругах разрешение выехать за границу могло рассматриваться как удача и привилегия, но необязательно как единственная возможность сбежать из страны. Например, другу Замятина Слонимскому в ноябре 1931 года не дали визу в Париж, но, как это часто бывает, для решения вопроса потребовалось лишь вмешательство Горького, написавшего лично Сталину из Сорренто: «Очень прошу Вас: распорядитесь, чтоб выпустили сюда литератора Михаила Слонимского, он едет для работы над новым романом». И действительно, Слонимскому разрешили поехать за границу, а следующим летом он отправился к Федину в Германию[443].

По-видимому, Замятины вернулись в Берлин в середине января 1932 года. 7 января писатель еще точно был в Праге – в этот день он написал возмущенное письмо в парижскую эмигрантскую газету «Последние новости», в котором жаловался, что они без его разрешения опубликовали интервью, которое он дал в декабре журналисту В. М. Деспотули в Берлине. Эта белоэмигрантская газета была одним из тех изданий, к публикации в которых советские власти отнеслись бы очень негативно[444]. Галушкин цитирует И. М. Гронского, редактора «Известий», который был очень близок к Сталину: «Когда Е. Замятину разрешили выехать за границу (его никто не высылал), то большинство членов Политбюро были против этого решения. Сталин высказался за разрешение и заявил при этом, что Замятин ничего против нас там не напишет. И оказался прав» [Галушкин 1999: 13]. За границей, как рекомендовал ему Воронский в 1922–1923 годах, Замятин избегал контактов с русскими эмигрантскими изданиями и в целом не общался с деятелями культуры в эмиграции, сделав исключение только для своих друзей – А. М. Ремизова, В. С. Познера (который и так все больше становился человеком левого толка), а также художников Ю. П. Анненкова и Б. Д. Григорьева.