Антропология недосказанного. Табуированные темы в советской послевоенной карикатуре

Анализируя образы народов Кавказа и Кавказа в целом как территории, необходимо помнить о ключевом принципе визуализации этнического в советской сатирической (и не только) печати, а именно – общности советской культуры при сохранении этнического колорита. Подобно тому, как музей мог стать метафорой чего-то изжившего, устарелого, а медицина – метафорой нормы, необходимой, когда требовалось преодолеть некую не соответствующую советскому строю уродливую патологию, искажающую прекрасную действительность, Кавказ вместе со Средней Азией, как и у классиков Ильфа и Петрова, стал своего рода пространством экзотизации, вынужденным визуально отрабатывать этнический репертуар[105].

Благодаря талантливой графике карикатуристов «Крокодила», «Нианги», «Возни» и «Кирпи» в массовом сознании закрепился визиотип «своего чужака»[106]. Назовем его ключевые черты: этот образ преимущественно маскулинный (с оттенком «да на тебе пахать!»), богатый, но не жадный, экспансивный, гордый, взрывной, ревнивый («кавказский темперамент», «горская кровь»), получающий удовольствие от жизни. Его маркеры, повторим: акцент, пародируемый даже в карикатурах, кепка-аэродром, бурка, черкеска, газыри, папаха, башлык – иногда все сразу, фенотип (большой нос с горбинкой, щетина и усы), рог для вина, шашлык, бараны и/или автомобиль.

Подводя итоги, отметим следующее. Этнические образы были «национальными по форме и социалистическими по содержанию». Предпринимались попытки при помощи карикатуры списать на отдельные этнические группы общесоветские негативные моменты, при этом карикатуры лишь отчасти выступали как механизм спуска излишней агрессии.

Анализ источника позволяет четко зафиксировать постоянное противоречие между желанием использовать яркие этнические образы и очевидным заказом на создание визуального национального конструкта. Отчасти это обусловлено и тем, что, помимо цензурных препон, авторы и редакторы должны были учитывать потенциальную реакцию изображаемой аудитории. Громкая история с негативной реакцией от армянской общественности на рассказ Сергея Довлатова «Когда-то мы жили в горах» (1968)[107] была отнюдь не единственной. По этой причине в работе с «национальными» сюжетами существовали и дополнительные (само)ограничители, а также паритет, например, «армянских» и «азербайджанских» сюжетов.

Образ Кавказа как территории «и здравницы, и житницы…» существовал не всегда, он менялся, и существенно. Колониальная схема визуализации этносов и своего рода «ласковый расизм» позволяет с уверенностью говорить, что пресловутое «лицо кавказской национальности» во многом родилось благодаря «Крокодилу».

Был и в Зугдиди, и в глубине Грузии, кое-что повидал и запомнил. Более других запала в память встреча с корреспондентом сатирического московского журнала, не умеющим писать по-русски и нанимающим разных «бездомных» русских горемык, владеющих крепким пером, но загнанных на юг бедами и болезнями. Труженик обличительной прессы давал литрабу и то, и другое[108].

«Визуальные колонии»

Образы представителей Средней Азии и Казахстана наряду с кавказскими были самыми узнаваемыми из всех советских «инородцев» – мужчины в длинных полосатых чапанах, тюбетейках или меховых шапках, чуть реже – женщины в платьях с шароварами, тюбетейках или платках, с длинными косами. Очень часто в 1950-е они присутствуют на общих плакатно-лубочных иллюстрациях вместе с другими «братьями-народами». По частоте упоминаний в 1950-е годы народы Средней Азии находятся на втором месте после славян (41 случай). Наиболее популярными для художников из республик были Узбекистан (11) и Таджикистан (5), а киргизы в 1950-е не изображались вообще. Такая диспропорция отчасти может быть объяснена плодовитостью и качеством работы художников журналов «Хорпуштак» и «Муштум», которые появились на свет еще в 1920-е годы и успели сформировать определенную художественную традицию. При этом в половине случаев просто давался описанный выше обобщенный образ без привязки к конкретному региону. Любопытная диспропорция наблюдается и в визуальном отображении Казахстана, где число этнически окрашенных иллюстраций в три раза меньше, чем обычных. Отчасти это связано с освещением сюжетов освоения целины, а отчасти – с этническим составом населения Казахской ССР, в которой, по переписи населения 1959 года, насчитывалось 30% казахов, 42,7% русских, 7,1% немцев, 8,2% украинцев и т. д.[109]