Антропология недосказанного. Табуированные темы в советской послевоенной карикатуре

Появившиеся на страницах «Крокодила» образы народов Крайнего Севера, Сибири и Дальнего Востока выглядели всегда позитивно, но абсолютно условно и одинаково – от чукчей до нанайцев («Симпозиум оленеводов» 20/1969, 16/1960, 04/1963, 06/1964).

При этом, несмотря на огромный пласт анекдотов, связанных с чукчами, они не нашли прямого отражения в карикатуре. Его косвенным отражением стал именно такой обобщенный стереотипный образ наивного и простодушного «туземца»: лыжи, олени, нарты, ездовые собачки, меховая малица или кухлянка с капюшоном, реже шаманский бубен, меховые унты и заснеженная тундра в качестве антуража, легкое недоумение или безмятежная улыбка на лице – вот его стандартный визиотип, закрепленный кинофильмом «Начальник Чукотки» (1966, реж. В. Мельников).

Чудеса планирования. («– Алло! Ташкент? Не попадали ли к вам оленьи упряжки? Мы бы вам хлопокоуборочные комбайны переслали».) Рис. Е. Ведерникова. «Крокодил». 1958. № 07. С. 4

Например, в многофигурной композиции И. Семенова «Великое переселение народов» (22/1964), сообщающей зрителю, что «за последние десять лет в Советском Союзе переехали в новые дома или улучшили свои жилищные условия сто восемь миллионов человек», среди множества разноэтничных новоселов только чукотское семейство воспользовалось для переезда (и перевоза холодильника «Север»!) гужевым транспортом – оленьей упряжкой.

На «Симпозиуме оленеводов» на Черном море (20/1969) преобладают довольные славянские типажи и утомленные солнцем олени, а покоритель Сибири в образе Ермака внезапно обнаруживает отсутствие свободных мест в провинциальной сибирской гостинице (15/1963).

То, что на иллюстрации к материалу спецкора из Амурска Р. Киреева «Город, которому десять лет» (29/1968), изображен нанаец, становится понятным именно из текста, но не из самой иллюстрации. На ней – стандартный «представитель коренных малочисленных народов Севера» в меховой кухлянке и с топором (в тексте речь идет о строительстве целлюлозно-бумажного комбината).

Ирония над обложкой «Алитет уходит в горы» (20/1960), наоборот, была довольно тонкой, а условный абстрактный «чукча» с оленями и в кухлянке – очевидный этномем – служил скорее для географической привязки и обозначения условного нигде (19/1969), края земли, чем для чего-то еще.

1970-е: «Увезу тебя я в тундру»

В отображении национальной темы «Крокодила» в 1970-е годы произошли довольно существенные изменения. По сравнению с 1960-ми можно говорить об усилении коллективного образа советского народа на фоне его достижений (35/1972). Множество сюжетов связано со строительством Байкало-Амурской магистрали (06/1977), КАМАЗа («Какая смесь одежд и лиц!», 10/1972), строителями ГЭС (15/1972), туннелей в горах по всему Союзу и прочими «покорителями слепых сил природы» (30/1972).

В дискурсе советской карикатуры Сибирь зачастую воспринималась и отображалась как отдаленное пространство, практически не подверженное влиянию человека, и образы местных народов лишь должны были символически его обозначить. Одновременно это было пространство, перманентно колонизируемое и завоевываемое. Неслучайно в карикатурах регулярно возникает образ Ермака и военная лексика («Штурм „Зимних дворцов“», 30/1977). Сибиряки в советской карикатуре (35/1972) – это славяне, реализующие стройки социализма, а вовсе не местные жители. «БАМовцы» 1970-х практически копируют идеальных плакатных комсомольцев 1950-х («С корабля на БАМ», 06/1977; 30/1977).

Но в отдельных случаях этнический колорит был необходим для оживления стандартных официальных отчетов с комсомольских строек, в результате чего получались довольно живые образы. Подзаголовками двух разделов этой главы стали строки из песен Кола Бельды, популярного советского эстрадного певца, заслуженного артиста РСФСР. Несмотря на то, что Николай Иванович Бельды был нанайцем, его лирическими героями становились якуты, чукчи, ненцы и т. д. Выступая в стилизованных «северных» нарядах от имени этого условного «северного туземца» и позиционируя «на эстраде именно тот образ, который имел отношение не к этнографической, а к вполне воображаемой – „фольклорной“ – действительности Советского Союза»[125], Кола Бельды закреплял одновременно и иконографический образ, и даже эмфатический – характерным словечком «однако».