Антропология недосказанного. Табуированные темы в советской послевоенной карикатуре

Хит Кола Бельды «Увезу тебя я в тундру» стал «Песней года» в 1972 году, и уже в 1973 году крокодилец Б. Савков откликнулся на него едкой одноименной карикатурой (12/1973), на которой человек с кавказским фенотипом срезает цветы на продажу. Это одновременно являлось отражением того факта, что миграция из республик Кавказа, особенно из Азербайджана, в Сибирь была довольно заметной, что было в первую очередь связано с разработкой нефтегазовых месторождений. Дружеский шарж на самого Кола Бельды, разумеется, с оленями, в журнале появляется только в 1989 г.; двумя годами раньше был опубликован шарж на чукотского писателя Юрия Рытхэу.

Made in New Zeeland. Рис. И. Новикова. «Крокодил». 1988. № 20. С. 7

Поскольку тема Кавказа и Средней Азии в значительной степени исчерпалась, в 1970-е происходит всплеск интереса к Крайнему Северу, Сибири и Дальнему Востоку. Это связано с общим повышением интереса к этой тематике в науке и культуре[126].

Характерно, что, в отличие от двух названных выше этнорегиональных групп, изображение коренных и малочисленных народов Севера все время было подчеркнуто позитивным. Условный представитель народов Севера в расшитой кухлянке впервые появляется на обложке № 35 за 1972 год – номер посвящен 50-летию СССР – среди прочих братьев-народов: «За столом никто у нас не лишний!» (всего за столом 24 гостя). Подчеркивается общность советской культуры – «единой по форме, национальной по содержанию», при сохранении этнического колорита.

Регулярно публикуются обширные изорепортажи, в которых этническая специфика только подчеркивает социалистический прогресс: о Ямале (30/1970) – школьники, которых собирают вертолетами со стойбищ в интернаты, техники-вертолетчики, северные собаки; о Чукотке (01/1970) – чукотская роза, «Крокодил» в кухлянке едет на нартах с собаками, чукча-китобой – «Бить или не бить?»; с Чуйского тракта (32/1977) – в гостях у алтайцев, современная перекочевка, молодежные посиделки, дружеские шаржи на алтайских деятелей культуры. Весь редкий негатив связан исключительно с внешним влиянием и экологическими проблемами северных регионов: залежи в чукотской тундре железных бочек из-под горюче-смазочных материалов (01/1970), отношение к пространству как к чужому[127], толкач, добывающий нужные детали или топливо за изделия косторезов Уэлена. Изображенные И. Семеновым в качестве взяток «Дары Сибири» – кедровые орехи, омулевая икра, современный ясак – пушнина – попадают даже на обложку № 2 за 1971 год.

В этом же году полярники надевают меховые малицы (02/1971), иллюстрируется строительство завода в тяжелых субарктических условиях. В картине комплексного освоения Севера (30/1972) местному населению вновь отведена роль экзотизмов, подчеркивающих место действия, – чум, олени, отороченные мехом кухлянки[128], торбаса; на карте СССР работы В. Добровольского «Дружная весна» (10/1970) на заднем плане едва различимы крошечные безликие фигурки, марширующие под знаменем на субботник вместе с оленями. По сути, подобная трактовка вернула визуализацию этнического, по крайней мере на массовом уровне, на состояние освоения географии до XVIII века: люди стали «локальным культурным типом»[129], придатком абстрактных территорий, экзотическим этническим стаффажем.

Тиражируемый «Крокодилом» образ Севера и Сибири как чего-то бесконечно далекого («За тридевять земель», 07/1975; 20/1988; 32/1990) закреплен и жив до сих пор в разговорной речи: выражение «добираться на оленях» означает долгую и сложную дорогу, транспортную недоступность. Изредка карикатуристы острили о перверсиях советской системы снабжения северных территорий (28/1952; 03/1967; 36/1974). В конце 1980-х гг. к негативным явлениям, отображенным в карикатуре, добавились алкоголизм и дефицит оленины.

В отличие от этнических образов Кавказа и Средней Азии, довольно важных в идеологической работе, роль народов Сибири была куда скромнее. Жители Севера, Сибири и Дальнего Востока (внешне визуально неразличимые) в советском визуальном дискурсе по-прежнему оставались экзотическими дикими туземцами на низшей ступени этнической иерархии[130], не включенными в поступательный процесс социалистического строительства – «с отдельным прошлым и отдельным настоящим»[131].

Подводя итоги анализа визуального отражения Сибири и сибиряков в послевоенной советской карикатуре, в первую очередь следует признать, что данный источник представляет значительную ценность для понимания этнокультурной ситуации в СССР. До конца XX века в советской карикатуре практиковалась, по сути, колониальная схема визуализации этносов, где ключевую роль играл уже упоминавшийся «ласковый расизм» – мягкое, но постоянно подчеркивание морфологических особенностей жителей отдельных регионов с фиксированным фольклорно-мифологическим репертуаром и выстраивание четкой иерархии, где первенство отдавалось русскому этносу.

«Неэкзотичные»