Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Руины как сфера знаточеского, археологического интереса открывают еще одну, позитивистскую страницу интерпретации развалин. Начало ее связано с учеными путешествиями интеллектуалов в Вечный город Рим, так называемый Grand Tour.

Сам термин «grand tour» появился в Англии в середине XVIII века. Англичане, французы, россияне, немцы стремились в Рим, чтобы полюбоваться, помечтать и самообразоваться. Развалины были лучшими порталами для всех этих целей. Ни один город из известных тогда не мог предоставить руины в таком гигантском количестве и разнообразном качестве разных эпох и цивилизаций. Руины воспитывают вкус тем, что заставляют изучать древность, ее систематизировать, домысливать и в конечной цели отдавать приоритет этому воображаемому великолепию. То есть качество Non finito, незавершенности, во многом стимулировало интерес и сложный результат изучения.

Вспоминая приведенную выше акварель Гэнди с разрушенным Банком Англии, обратимся к сборнику критических рецензий на выставки в Париже, «Салонам» одного из авторов Энциклопедии эпохи Просвещения Дени Дидро. В статьях о живописи городских видов (так называемых «ведут») Дидро прямо говорит, что лучше всего выбирать места руинированные. Они самые живописные и трогают сердце. «Чтобы сделать дворец достойным внимания, надо превратить его в руину»[86], – пишет Дидро, давая точный рецепт изображения банка для Соуна и Гэнди. По этому рецепту Дени Дидро сделал две своих картины Гюбер Робер. В 1796 году он изобразил Большую галерею Лувра. Один вариант: парадная музейная перспектива. Другой вариант: воображаемый вид Большой галереи в развалинах.

Симон Фокке. Путешественник. Гравюра. Вторая половина XVIII века. Собрание Сергея Хачатурова

Руины Рима и дисциплинировали мысль, и раскрепощали ее. Для таких путешествующих архитекторов Века Просвещения, как Антуан-Кризостом Катрмер-де-Канси, Джон Соун, Роберт Адам античные руины были наглядными пособиями, по которым можно изучать особенности каждого ордера, строение капителей, резьбу колонн и карнизов. Это помогало избежать хаоса и эклектики в собственных постройках. Такому экстравагантному мастеру, как Джованни-Баттиста Пиранези, руины помогали отправиться в царство возвышенных фантазий и рисовать Рим в жанре причудливых каприччио, как город, когда-то населенный гигантами[87].

Гигантомания римских руин определяла отношение к ним многих просвещенных путешественников. В своих «Набросках к характеристике Винкельмана» Иоганн-Вольфганг Гете представляет душевный мир знаменитого немецкого теоретика неоклассицизма, знатока и историка искусств Иоганна-Иоахима Винкельмана во время переезда в Рим:

Во плоти толпятся вокруг него его идеи, и, пораженный, он бродит среди останков гигантской эпохи: прекраснейшее из всего, что было создано искусством, здесь стоит под открытым небом; безвозмездно, как к звездам на небосводе, поднимает он глаза к этим чудесным произведениям, и каждое скрытое сокровище раскрывается перед ним за небольшую лепту. Приезжий, как пилигрим, никем не замечаемый, в своей скромной одежде, приближается к прекраснейшему и священнейшему. Единичное еще не доходит до него, но целое действует бесконечно разнообразно, и он уже предчувствует гармонию, которая должна возникнуть из этих многочисленных, часто кажущихся даже враждебными друг другу элементов. Он все осматривает и созерцает, и, к вящему удовольствию, его принимают за художника, за которого в конце концов всегда слывешь так охотно[88].

В этой характеристике путешествие к руинам становится и путешествием знатока, археолога, и пилигримажем романтического странника, которому открыли ворота в мир фантазий. Следующий фрагмент еще больше эту двойственность (знаток/фантазер) раскрывает. Характеристика чувств и мыслей, которые овладевают романтическими путешественниками, включена в описание Рима, сделанное другом Гете, ученым Вильгельмом фон Гумбольдтом: