Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Не только в Риме оживленно и успешно протекали раскопки древностей, многое было тогда новым из геркуланумских и помпейских находок, а многое благодаря зависти, укрывательству и медлительности еще оставалось неизвестным. Таким образом, Винкельман прибыл в Рим в пору жатвы, открывшей немало творческих возможностей его духу и деятельности. Печально, когда приходится смотреть на существующее как на нечто завершенное и законченное. Оружейные палаты, музеи и галереи, куда ничто больше не добавляется, напоминают склеп, обиталище духов; мысль замыкается в ограниченном кругу искусства, мы привыкаем смотреть на такие собрания как на нечто целое, вместо того чтобы благодаря постоянному приросту вспоминать, что в искусстве, как и в жизни, имеешь дело не с чем-то замершим и завершенным, а с постоянным и бесконечным движением[91].

Самое время пристально обратиться к первой большой археологической теме, подарившей миру необъятно широкое поле размышлений о гетеротопиях, утопиях и антиутопиях, – к теме раскопок Помпей и Геркуланума. В литературе по истории раскопок Помпей первый период, как раз совпадающий с Веком Просвещения, откровенно назван «разбойничьим»[92]. Важно помнить, что самое первое разграбление Помпей случилось сразу после извержения Везувия в 79 году новой эры. Трагедия в нашей мифологии не совсем соответствует реальному порядку вещей. Вулкан пробудился утром. До полудня можно было уйти в безопасное место, что большинство жителей и сделало, включая будущего писателя и государственного деятеля Плиния Младшего, спасшего себя и пожилую мать. А его дядя, знаменитый историк Плиний Старший, принял геройскую смерть, отправившись на помощь бедствующим. Из 20–30 тысяч погибли около двух тысяч жителей. Среди погибших: больные, немощные, поздно спохватившиеся, пытавшиеся укрыться в подвалах, а также военные на посту и заключенные в тюрьмах. В полдень город начало засыпать мелкими кусочками пемзы и пеплом – продуктами извержения Везувия, камешками на высоту семи метров, а пеплом сверху – на высоту двух метров. Итак, город Помпеи был погребен под девятиметровыми продуктами извержения, которые легко было разгрести и проникнуть в нижние слои. Никакая огненная лава Помпеи не накрывала. Раскаленной лавиной затопило Геркуланум. Спустя короткое время после извержения хозяева домов в Помпеях стали возвращаться на свои места и отрывать ходы к своим жилищам. Пепел легко убирался. Пемзу быстро копали. Сразу по всему городу были изъяты дорогие вещи. Потрудились и сами хозяева и, конечно, мародеры. Вывезено было много… Таков был итог первых «раскопок» города, превращенного природой в руину.

Шло время. Пемза и пепел оказались просто подарком для плодородной почвы. Скоро на месте города уже зацвели пышные сады и виноградники. О Помпеях забыли до конца XVI века. И вот в 1592 году прямо через Помпеи стали вести новый водопровод от реки Сарно к маленькому городку Торре-Аннунциата, к западу от Помпей. Водопровод делался по проекту знаменитого архитектора маньеризма и барокко Доменико Фонтана. Копая почву, строители водопровода даже натыкались на остатки домов, городских стен, храмов. Однако не имевшие вкуса к археологии люди посчитали эти руины остатками усадьбы и не придали им значения.

В начале XVIII века рандомным путем богатому австрийскому князю удалось вытащить из культурного слоя для украшения своей резиденции остатки декора театра в Геркулануме. То там, то здесь, в районе реки Сарно, на месте Помпей и Геркуланума, у канала, прорытого Фонтаной, находились старинные предметы. Наконец, 30 марта 1748 года неаполитанский король Карл III из династии Бурбонов официально санкционировал раскопки в месте расположения города Помпеи. Директором был назначен авантюрист, испанский граф Алькубиерре. Ему отрядили двенадцать каторжников-копателей.

Первый период раскопок Помпей можно считать чистым варварством. Выкапывали самое красивое и дорогое, все остальное безжалостно засыпали вновь. Красивое и дорогое увозили в Неаполь, пополняя этим коллекции короля и антикварные рынки. Вот что в письме 1758 года немецкому художнику Адаму Эзеру рассказывает Винкельман: