Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

В Портичи, где находятся сокровища, извлеченные при раскопках Геркуланума,… назначено для музея древних ваз, сосудов, утвари и рукописей семнадцать комнат, из коих пять наполнены уже целиком, но остались еще целые подвалы, полные вещей для расстановки в отдельных комнатах… Один бронзовый конь из четверки, запряженной в триумфальную колесницу, реставрирован и установлен, а из остальных многое расплавлено было как ненужный металл…[93]

Известный советский антиковед Мария Сергеенко справедливо считает первый этап помпейских раскопок «кладоискательским».

Вызволенные на свет копателями руины сразу оценивались как коллекционная экзотика и дорогой товар. Даже не ставилась задача восстановления из небытия целого мира древности, способного возродить культурную память и хотя бы в воображении очертить то, что можно назвать гетеротопией. Эти задачи были поставлены позже, к концу XVIII века, ближе к эпохе романтизма с ее культом истории и историческим самосознанием.

Системный подход к археологическим работам наметился лишь в 1807 году, когда в свои руки дело взял неаполитанский юрист, антиквар и археолог маркиз Микеле Ардити. Стали составляться планы кварталов, раскопки велись с двух сторон объекта, после извлечения сокровищ дома больше не засыпались. Выкопанный мусор увозился. Число рабочих увеличилось до 150. В наполеоновское время Неаполем правил зять Наполеона Мюрат. Он и его супруга Кристина проявляли живое участие в продолжении раскопок, которые щедро финансировались. На раскопках работало теперь до полутора тысяч человек! В 1809 году работами руководил французский архитектор Шарль Франсуа Мазуа. При нем центр города, форум, амфитеатр были очищены[94], а в 1824–1838 годах вышло собрание его гравюр «Les Ruines de Pompei» с фиксациями помпейских видов. Справедливо будет сказать, что именно с графического четырехтомника Мазуа началась параллельная жизнь Помпей в контексте романтического искусства.

Иное место, гетеротопия, пробужденное созерцанием руин, теперь зримо воплотилось в образах искусства и стало виртуальной реальностью. Апофеозом этого процесса, безусловно, стала картина Карла Брюллова (Карла Брюлло) «Гибель Помпеи». Признанный пиит романтической кисти посетил Неаполь в 1827 году и был приглашен в Помпеи совсем юным отпрыском богатой фамилии горнозаводчиков Анатолием Демидовым. Помпеи поразили воображение Брюллова. В компании прекрасных дам, графини Марии Разумовской, графини Юлии Самойловой, восторженного мальчика Демидова склонный к сногсшибательным эффектам Брюллов заявил о желании написать самую кульминацию древней истории, собственно, «Гибель Помпеи». Пылкий Демидов согласился быть заказчиком и меценатом.

Через шесть лет, в 1833 году, картина была готова. В Италии Брюллова носили на руках, как национального героя, создавшего сверхъестественный шедевр. В Париже брюлловские «Помпеи» встретили не так восторженно, хотя и дали большую золотую медаль Парижского живописного салона. В России картину ждал триумф. Цвет петербургской культуры, от Гоголя и Пушкина до именитых живописцев, композиторов, актеров, щедро изливал свои восторги. «И стал последний день Помпеи / Для русской кисти первый день», – пели в честь Брюллова на званых обедах в Москве песню Алексея Верстовского на стихи Евгения Баратынского. В 1834 году Пушкин зарисовал поразивший его фрагмент картины, где немощного старца несут сыновья, а также сразу написал сверкнувший вспышкой молнии стих:

Везувий зев открыл – дым хлынул клубом – пламяШироко развилось, как боевое знамя.Земля волнуется – с шатнувшихся колоннКумиры падают! Народ, гонимый страхом,Толпами, стар и млад, под воспаленным прахом,Под каменным дождем бежит из града вон.

В том же 1834 году под впечатлением картины Брюллова английский романист, розенкрейцер, оккультист Эдвард Бульвер-Литтон написал роман «Последние дни Помпеи».