Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

Фурор, который произвела картина Брюллова, сопоставим сегодня с эйфорией по поводу сверхмодного, напичканного спецэффектами киноблокбастера (уровня «Аватара»), или разработкой супер-«файновой» компьютерной игры. Опус «божественного Карла» разрушил традиционные, «олдскульные», догматичные конвенции в отношении большой исторической картины. В традициях академизма XVII–XVIII веков принято было «работать» историческую картину как некое дидактическое наставление, назидание. Персонажи получали свои амплуа хороших и плохих, доблести наглядно превозносились, пороки зримо карались. Брюллов показал светопреставление, превращение мира в гигантскую руину, исключив при этом морально-этический, назидательный план. У него нет хороших и плохих, правых и виноватых. Все равны перед лицом грядущей катастрофы. Изъятие личностного фактора оценки впервые в истории живописи ставит картину Брюллова в ряд образов, дающих право на жизнь природе, в которой нет человека и его воли. «Гибель Помпеи» – во многом первый шаг на пути виртуализации нашего мира, признания автономных прав Вселенной, которая существует помимо человека и у которой есть свой характер, норов, страсти. И человек не может быть ее хозяином. Он перед ней бессилен. Где-то на горизонте уже брезжит призрак объектно-ориентированного искусства, которое сегодня настаивает на том, что человек лишь малая и периферийная часть многообразных форм достойной уважения жизни.

В картине Брюллова много театральных эффектов, доставшихся в наследство от классицистической, зависимой от сценографии живописи Века Просвещения. Не разработана психология мимических состояний разных людей. Многие дамы на картине словно носят миловидную маску красивого испуга, зарисованную Брюлловым с лица его любовницы Юлии Самойловой. Однако динамическая мощь композиции, словно раскалывающей пространство, точная скульптурная лепка сложнейших групп в самом деле производит сильное, очень не легковесное впечатление. В минуту своей гибели античный мир явился перед нами во всей осязаемой плоти и крови. И великие руины помогли художнику полнокровно оживить древность, представить эмоционально бьющий наотмашь новый виртуальный блокбастер.

Скрупулезное исследование руин позволило досконально и сложно домыслить, вообразить во всех подробностях «иные места» культуры, культурной памяти. Они привели к новым возможностям проектирования параллельной вселенной. Сегодня новые технологии этот процесс делают головокружительно сложным. На новом уровне продолжают виртуальные темы картины Карла Павловича Брюллова.

О том, что в отношении к руинам на излете XVIII столетия приятная интеллектуальная и сентиментальная меланхолия способна быстро смениться подлинным ужасом, свидетельствует катастрофа, которая произошла в центре европейской цивилизации. Имею в виду лиссабонское землетрясение 1 ноября 1755 года. За шесть минут расколовшие землю подземные толчки и вслед за тем цунами уничтожили город, погребя 90 тысяч жизней (одна треть населения столицы Португалии в XVIII веке). Событие произошло в католический праздник – День Всех Святых. Многие философы окончательно разуверились в доставшихся от барокко идеях о теодицее Бога. Теодицея (богооправдание) Лейбница постулирует, что Бог всегда желает всем добра, и зло – лишь плата за несовершенство. И хотя у немецкого философа эпохи барокко этот тезис разворачивался сложно, в сторону мысли о том, что идеальная божественная предусмотрительность не отменяет автономности мира и свободы воли, после 1 ноября 1755 года столп теодицеи во многом тоже стал руиной. Главным оппонентом Лейбница выступил Вольтер. Идею, что мы живем в лучших из миров, он высмеял в романе «Кандид, или Оптимизм» (1758).

«Поэма о гибели Лиссабона» написана Вольтером в 1756 году. Она становится манифестом не только скептицизма, но и нигилизма в отношении вопросов веры, метафизического, божественного состава жизни:

Мне Лейбниц не раскрыл, какой стезей незримойВ сей лучший из миров, в порядок нерушимыйВрывается разлад, извечный хаос бед,Ведя живую скорбь пустой мечте вослед;Зачем невинному, сродненному с виновным,Склоняться перед злом, всеобщим и верховным?Постигнуть не могу в том «блага» своего.Я, как мудрец, увы, не знаю ничего.

Вольтеровский нигилизм способен лишить восприятие руин приятной ауры мечтательных фантазий. Это реально творящиеся на глазах несправедливость, боль, смерть: