Апология обломков. Руинная тема в контексте истории европейской культуры

В «Римских элегиях» Иосифа Бродского лейтмотивом оказывается превращение плоти в статую. Телесные метафоры описывают архитектурные руины. Бродский уподобляет себя залитому светом обломку, на сетчатке – золотой пятак. «Хватит на всю длину потемок». Вслед за Андреасом Шёнле[136], можно увидеть здесь отсылку к русскому обычаю класть монеты на веки усопшему, чтобы оплатить ему путь на тот свет. То есть, став обломком, поэт оказывается на границе миров. Становится незрячим, как статуя. Одновременно обретает дар художнический, выраженный, по мысли Алексея Кручёных, в способности быть «очевидцем незримого»[137].

Уподобление художника статуе, незрячей, но наделенной даром прозрения, отсылает сразу к двум античным мифам, о Пигмалионе и Галатее и о медузе Горгоне. В отношении к теме руин и личности художника оба этих мифа интересно интерпретируются в сборнике эссе филолога, представителя так называемой Женевской школы Жана Старобинского «Чернила меланхолии»[138].

Оба мифа известны по «Метаморфозам» Овидия. В мифе о Галатее кипрский скульптор Пигмалион влюбился в дело своих рук, воспылал к статуе желанием. В мифе о медузе Горгоне превращенная Афиной в чудовище прекрасная девушка обрела способность взглядом превращать людей в камень.

В обоих мифах речь идет о способности видеть, взгляде художника на объект искусства. В случае с Пигмалионом художник пытается присвоить создаваемый им объект, совпасть с ним полностью. В случае с медузой Горгоной хтоническая, неподконтрольная ничему человеческому природа обращает всех в объекты искусства, каменные изваяния. Пигмалион априори чувствует себя обломком и для восстановления полноты жизни должен оживить свою скульптуру, встретиться с ней взглядом. Сокрушительная сила бесчеловечной природы в образе Медузы Горгоны такова, что встречаться с ней взглядом, смотреть в глаза бездне категорически воспрещено из-за опасности руиной-камнем стать. Миф о Горгоне признан архетипом биографии великих «фаустов» от искусства, испытателей самых глубинных страшных сил Натуры. В частности, этот миф проецируется на биографию художника эпохи символизма и модерна рубежа XIX–XX веков Михаила Врубеля. Заглядывая в глаза-бездну природных недр, дабы выпытать секреты красоты, Врубель, подобно композитору Леверкюну из романа Томаса Манна «Доктор Фаустус», превратил себя в руину, обломок: сошел с ума.

Опасный обмен взглядами с Чужим, тем, что является неподвластным нашему разумению, но может быть прекрасным материалом искусства, соответствует изучению мира философами феноменологической школы. Для представителей этой школы, от Эдмунда Гуссерля до Мартина Хайдеггера, принципиально было обратиться к самой вещи, отринуть все литературные знания, априорные суждения, полученные в результате стереотипов воспитания и логических манипуляций. Вещь, объекты природы для нас именно Чужие, они не подвластны банальной логике. Этого Чужого надо расколдовать, рискуя собой. Ведь столкновение с Чужим может обернуться катастрофой.

Близкий феноменологический школе Жан Старобинский неспроста поставил статуи в центре разговора о мифах, руинах, взглядах на Чужого. Одна из глав его сборника «Чернила меланхолии» так и называется – «Взгляд статуи». Старобинский обращается к полотнам итальянского художника метафизической школы Джорджо де Кирико, картины которого населяют статуи, подчиняющие себе мир людей: