Бальзак. Одинокий пасынок Парижа

И так далее и тому подобное. Шатобриан занимал 19-е кресло. После его смерти это место будет отдано Полю де Ноаю, 6-му герцогу Ноай. Был внучатым племянником Жана-Поля-Франсуа де Ноай, 5-го герцога Ноайского. Гордость Франции, пэр, рыцарь Золотого руна, великолепный парламентский оратор. И вот результат: герцог де Ноай получил двадцать пять голосов, Бальзак – четыре; два бюллетеня оказались недействительными, один – пустым.

Теперь ещё раз про умершего поэта Вату. Через неделю после победы герцога Ноай состоялись новые выборы на место умершего Вату (кресло № 4). Бальзак получил… два голоса: Гюго и Виньи. Ну а победил некий граф де Сен-При. Алексис Гиньяр, граф де Сен-При был сыном Армана-Эмманюэля де Сен-При, губернатора русской Одессы. В 1822 году семья переселилась в Париж. Во время Июльской монархии назначен чрезвычайным и полномочным послом в Бразилии; затем был послом в Португалии и Дании; член палаты пэров. Историк и… И всё.

Поэтому дальше можно ничего не рассказывать – ни про мэров, ни про пэров. Потому что и так ясно: Академия – это про них, власть предержащих. Коррупция в чистом виде. И самым правильным выбором этих самых академиков в сороковые годы бальзаковского века оказался разве что выбор Виктора Гюго в 1841 году. Тогда вместо умершего драматурга Луи Жана Непомюсена Лемерсье (известный деятель, не правда ли?) большинство голосов было отдано за автора «Собора Парижской Богоматери». И на том спасибо. А то могли и не углядеть, в очередной раз проголосовав за какого-нибудь герцога или пэра.

Из письма Бальзака Лоран-Жану[175], своему другу (9 февраля 1849 г.):

«…Если ты можешь узнать из достоверного источника, кто были те два академика, что подали за меня голоса при моем последнем провале, ты доставишь мне большое удовольствие, ибо я хочу их поблагодарить отсюда самолично. Не ошибись, потому что многие захотят быть в числе этих двух; я желаю знать точно. Академия предпочла мне г-на ***. Вероятно, он лучший писатель, нежели я, но я куда учтивее его, потому что я отступил перед кандидатурой Виктора Гюго. И потом, г-н *** – человек степенный, а у меня, черт побери, есть долги!»{552}

В какой-то момент Бальзак ловит себя на мысли, что все его действия происходят как бы по инерции, порой – будто не по его воле. Так и есть. Ведь все его мысли в те дни – только об Эвелине.

«Я верховничал весь день, и в мечтах я настолько переношусь в Верховню, что вижу даже самые незначительные мелочи ее обихода. Мысленно я открываю шкаф со сластями, тот, что стоит у окна в твоей спальне рядом с дверью красного дерева, которая ведет в туалетную комнату, пересчитываю пятна воска от свечей, оплывавших на бархатную скатерть того стола, за которым мы играли в шахматы… Раскрыв большой шкаф, смотрю на носовые платки моего любимого волчишки… сижу за чаем, который подавали в половине девятого в спальне мадам Эвелины. Клянусь честью, любовью к тебе – я живу там…»{553}

Париж… Этот город всё больше превращался в «пустыню». После того, когда Оноре вкусил плоды славы и признания, он чаще и чаще чувствовал себя в этой многолюдной Сахаре одиноким, беззащитным и бесприютным. И когда показалось, что нет никакой возможности «жить во Франции и среди отчаянных битв», вдруг окончательно осознал: следует бежать.

Решено: он примет российское подданство. «Пусть Европа делает все что ей заблагорассудится. Отныне я всего лишь частица имения Верховни».

Шарль Монселе[176] вспоминал о Бальзаке: