Белое солнце России. Белая армия и Православие

И вновь вернемся к теме смерти. У святых отцов можно встретить рассуждения о том, что посмертная участь человека во многом определяется последними минутами и даже секундами его жизни. Умирать ведь тоже можно по-разному. Можно со злобой, а можно и с молитвой. На Гражданской войне это особенно важно, ведь друг с другом сражается один народ и в полном смысле слова брат идет на брата. В этой ситуации ожесточение и ненависть достигают в душе человека крайних пределов, обрекая душу на вечные мучения. И вот тяжелое ранение или плен. Ясно, что жить на земле осталось минуты. Как же умирали красные и белые?

…Холодная и бедная хата, в которой нет даже кровати. Молодой доброволец в грязной шинели с прилипшими к ней мокрыми комьями кубанской земли тяжело и хрипло дышал, все время повторяя: «Мамочка, милая, прости меня, мамочка, помолись за меня!»

Он спасал раненого товарища, и пуля прострелила его навылет, застряв в мочевом пузыре. Слова его становились все тише и тише и, наконец, смолкли. Добровольца звали Эраст Ващенко (один из тысячи безвестных героев Белого дела), он умер весной восемнадцатого под Екатеринодаром, незадолго до гибели Корнилова. Насколько он верил в Бога, как часто молился, способен ли был проявлять жалость к пленным красноармейцам? Впрочем, пленных тогда расстреливали тут же, на месте. Так же поступали и большевики, только еще предварительно мучили жертву, даже если она была и ранена. Думается, сердце этого добровольца было, как и у всех, ожесточено, наверное, расстрелы пленных и для него стали обыденностью. Но судить этого человека может только тот, кто пережил ад Гражданской войны. Ващенко, испытывая ужасные страдания, нашел в себе силы и мужество умереть со словами молитвы – в последние секунды земной жизни он победил в себе зверя, как и многие его соратники. Во всяком случае, в это хочется верить.

…Пленных курсантов одного за другим стали подводить к Туркулу.

– Коммунист?

– Так точно, – отвечал каждый из них с подчеркнутым равнодушием.

– Белых приходилось расстреливать?

– Приходилось, – следовал неизменный ответ.

Дроздовцы настаивали на расстреле курсантов. Их взяли в больнице, ночью они хотели переколоть раненых белогвардейцев и бежать к своим.

Туркул приказал их расстрелять – он никогда не щадил коммунистов, большинство из которых с патологической жестокостью расправлялись с белыми. (Позже на потеху Ваалу одни коммунисты будут убивать в подвалах Лубянки других – палачи, расстреливающие палачей; вспомним: льюисовский Баламут ведь тоже сожрал своего Гнусика. В их мире иначе и не бывает.)

Курсанты сбились в кучу, прижались друг к другу. Один из них выступил вперед и попросил разрешения спеть «Интернационал».

Туркул пристально посмотрел ему в глаза и подумал: «Кто он? Кто был его отец? Как успели растравить его молодую душу, что Бога, Россию – все заменил для него этот "Интернационал"».

Для тех, кто забыл или не знает, напомню слова из него: «Вставай, проклятьем заклейменный… Никто не даст нам избавленья, ни Бог, ни царь и ни герой…» Думаю, это страшно – переступить порог вечности вот с такими словами, встретить Бога, отвергая Его, исполняя песню, придуманную безбожными французами. «Интернационал» станет гимном Советского Союза – государства, в котором жизнь человека не будет стоить ровным счетом ничего, где террор и убийства станут нормой жизни, неотъемлемой частью бытия, а его властители и ослепленный русский (русский ли?) народ, одержимые ненавистью к Богу и Его Церкви, станут уничтожать храмы. И только попущенное Творцом страшное испытание в виде германского нашествия отрезвит Россию, и даже слуги Ваала поймут, что победить врага под звуки «Интернационала» вряд ли возможно, и в сорок четвертом в Союзе появится новый гимн.

Но это будет нескоро, а пока некогда русские парни без креста и молитвы гибли со словами «Интернационала» под мерзкую ухмылку Ваала. Россия сходила с ума, и те, кто пытался остановить ее безумие, отчаянно сражались с красным драконом в степях Таврии и плавнях Днепра, но силы были слишком неравны.