Безрукий воин. Три подвига Василия Петрова

Комиссия между тем составила разгромный акт. Вина за недочеты и упущения, обнаруженные в содержании орудий, возлагалась на должностных лиц огневых взводов – командиров орудий, старшего на батарее. По требованию председателя комиссии лейтенант Петров поставил под актом свою подпись. Комиссия с чувством исполненного долга отбыла в штаб дивизиона.

– Теперь жди неприятностей, – сказал кто-то из батарейцев. – Нашему командиру здорово перепадет.

Но последующие события внесли свои корректировки. Немецкие войска начали наступление на этом участке фронта, и артиллеристам 6‑й батареи пришлось несколько раз в день открывать огонь по указанным целям. Противник тоже не остался в долгу. Немецкий самолет «хеншель» повис над позициями дивизиона и с воздуха корректировал огонь своей артиллерии.

Вражеские снаряды начали рваться все ближе к орудиям. Василий Петров в это время сидел под деревом возле своей палатки. Последовал сильный удар, а потом он ощутил запах жженой земли. Петров услышал какие-то звуки, необычное шипение. Повернув голову, он увидел в шаге от себя торчащий 105‑миллиметровый снаряд, который вонзился на три четверти в грунт. В палатке виднелась большая дыра.

– Товарищ лейтенант, это ваш амулет, – сказал подбежавший боец.

Петров вспомнил, что в артиллерии так называют снаряд, который упал рядом и не разорвался. Вызвали артиллерийского мастера, который принялся извлекать из земли немецкий снаряд, чтобы отнести его подальше.

– В рубашке родились, товарищ лейтенант, – сказал он. – Взрыватель не сработал. Если бы рванул – не горюй, мама! – Как бы подтверждая свои слова, показал пальцем в небо.

Петров намек понял. Днем раньше, 10 августа 1941 года, похоронили водителя тягача Дурова. Во время налета немецкой авиации пулеметная очередь прошила солдата. Тягач, который на полных оборотах шел вперед, вдруг остановился.

Петров успел крикнуть водителю: «Дуров… левый фрикцион…» – и только потом увидел, что водитель поник головой. Из его плеча хлестала кровь, кабина тягача была изрешечена пулями. Когда Петров заскочил в кабину, Дуров уже не дышал. Он перехватил рычаги и с трудом выровнял завалившуюся на бок машину.

Вот какие размышления в тот момент были у него:

«Дуров погиб. Горе! Было бесконечно жаль водителя. Я понял, кого потеряли огневые взводы. Откуда Дуров родом? Сколько времени я провел рядом в кабине и не удосужился спросить. Но я знаю больше всех анкет, я знаю доподлинно – в груди Дурова билось сердце воина. Рвались снаряды, сверкали трассы очередей, он не выпускал из рук рычаги. В том, что под Старой Гутой орудие ушло из расположения противника, немалая заслуга водителя. Дуров был одним из тех, кто добровольно отправился на выручку наблюдательного пункта. 22–23 лет, открытое приветливое лицо, выше среднего роста, блондин. Скромный, добросовестный, покладистый парень, чуждый всякого бахвальства, он до последнего дыхания сохранил верность воинской присяге».

Почему-то именно смерть этого рядового солдата осталась в памяти, несмотря на увиденные за войну десятки, сотни смертей. Артиллеристы вырыли неглубокую могилу, опустили на ее дно завернутое в плащ-палатку тело Дурова. Сверху насыпали холмик из песка, батарея попрощалась с погибшим воином. Петров занял место в кабине тягача. Прежде чем тронуться, он еще раз оглянулся:

«Остался на склоне могильный холмик. Колонна уходила дальше и дальше. Холм скрылся из глаз. Придорожный курган – свидетель погребения – сохранит свою тайну. Дожди размоют песок, и затеряется, порастет травой солдатская могила. Но образ рядового Дурова останется навсегда в памяти 6‑й батареи».

Были в жизни батарейцев и радостные моменты. Советское командование организовало наступление. В тыл немцам были сброшены с самолетов десантники. Враг понес большие потери. Артиллеристы увидели, как по грейдерной дороге показалась колонна пленных – около семидесяти человек. Тащились немецкие повозки с разным трофейным имуществом, запряженные огромными ломовыми лошадьми. Пройдя какую-то часть пути, пленные остановились на привал.

Ни Петрову, ни его товарищам еще не приходилось видеть такое большое количество пленных врагов. Артиллеристы подошли ближе. Начальник конвоя лейтенант-парашютист разрешил с ними пообщаться. Петров вспоминал:

«Пленные поспешно поднялись. Своей внешностью они мало отличались от тех немцев, которых я видел невооруженным глазом и сквозь стекла стереотрубы: в куртках, засученные рукава, сапоги с широкими голенищами. Недоставало только оружия, и в этом, похоже, заключалось единственное обстоятельство, огорчавшее пленных.

– Прошли, что называется, огонь и воду… прожженная публика… Европу оккупировали от Нордкана до Крита. Но у нас не то. Подождите, придет время, – говорил лейтенант-парашютист.

Длинный сухопарый немец с забинтованной головой заговорил по-русски:

– Господин лейтенант заблуждается. Русская армия разбита и больше не способна на серьезное сопротивление. Немецкие войска овладели Смоленском. Москва обречена… Комиссары скрывают правду и обманом заставляют вас сражаться…