Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Христос — лик «милости неизреченной»[193], Пресвятой Троицы, которая распахивается в Нем. Я — дверь овцам, говорит Он, и дверь открывается изумлением. «Ум, постигая Божественную Беспредельность — во всех отношениях недоступный и многожеланный Океан — прежде всего удивляется»[194]. Тот, кто входит дверью — удивления, красоты, молитвы, покаяния, радости, cтрадания, жизни, упования в самой смерти, — возвращается к сути себя самого, потому что находит в ней воплощенное Слово. Созерцая Его, восхищаясь и замирая, Анжела из Фолиньо (XIV век) могла воскликнуть: «В безмерном мраке я вижу Пресвятую Троицу и в Троице, сияющей в ночи, вижу себя, стоящей в центре».

Западное прельщение или тайна Воплощения, чье безумие решилось дойти до конца? Вглядываясь в божественный мрак, мы не знаем, что слепит нам глаза: сияние или тьма? Одни видения возносят нас до недр Пресвятой Троицы, другие относят к самым дальним концам от Нее. Св. Силуан Афонский, проведший жизнь в непрерывной Иисусовой молитве, в горячей, слезной близости с Богом, следовал Его наказу: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся». Два разных опыта, в подлинности которых мы не вправе сомневаться? Но разве во всякой невместимой, антиномической истине нет своего Востока и своего Запада, примиренных в лоне тайны, которая нам недоступна? Стоя перед причастием, «веруя и исповедуя», где мы? и с кем? С разбойником, корчащимся по правую руку? Перед крестной любовью Отца?

Я — дверь овцам…

Некогда в дальней стране Бог открыл глаза и посмотрел на мир Божий глазами Ребенка. И вслед за Ним все Его создания начали открывать глаза и обретать зрение, возвращаясь к первоначальному изумлению. Смотрим на Восток и видим тварь, едва вышедшую из рук Господних. Смотрим на Запад и видим лицо Человека на земле, в истории, среди других людей. Смотрим прямо перед собой и видим Крест. Не говорю только о мученичестве, приходящем извне, от рук или слов других, но прежде всего о муке души, которая ощущает себя песчинкой в пламени. Обретая в нем новое зрение — ибо слепые прозревают, — душа видит себя в средоточии Бога и … в аду. Из ада всеми путями она хочет выбраться, от него исцелиться — не в этом ли смысл человеческогого пути, как всеобщего, так и личного каждого из нас? Возможно, мы даже не вышли из начальной его стадии, самой трудной и горькой. Писание говорит: Возлюбленные! Мы теперь дети Божии; но еще не открылось, что будем. Знаем только, что, когда откроется, будем подобны Ему… (1 Ин. 3, 2). Отсюда берет начало золотая струя восточного богословия об обожении, а за ним — внешне неожиданно, внутренне органично — врывается опыт резкого контраста, предельной своей небожественности, безмерного стыда. Тот, кто открыт обожению, ощущает ожог от всякого греха, причиняющий острую боль. И боль делает его безумным Христа ради. «Поверьте, братия, — говорил св. Пимен Великий (VII век), там, где сатана, там и я буду».

К чему, казалось бы, омрачать Провидение словами без смысла? Кто выше молитвенника и чище аскета, чья жизнь отдана целиком единому на потребу? Они добираются до света истинного, который живет в каждом, питают его, а не гасят, не загоняют в дальний угол, и тогда свет разгорается в безумие, становится Крестом и принимает на себя натиск всего зла от создания мира. О святых говорят, что они суть носители неведомого нам огня, но когда огонь обретает язык, учит ли он нас одной лишь крепкой морали, церковной дисциплине, устроению государства, домашнего очага?..

Что было в составе того огня, который сошел на апостолов в день Пятидесятницы? Дар чужих языков? Огонь мог быть еще и иносказанием полифонии Слова, ставшего обращенной к нам Вестью. Он заключал в себе все языки, на которых Дух Святой пожелал говорить с нами. Пребывая в Сыне, Он вернул нам говор Того, Кого считали сыном плотника из Назарета, посланного лишь к погибшим овцам дома Израилева (Мф. 15, 21), вошел в звук приближающейся молнии, возвещавшей о близком Суде, вышел из уст пророка, зовущего к очищению сердца, наполнил мир песнью Слова, пришедшего от начала, напомнил о беседах Собеседника и Сотрапезника, с Которым кому-то из нас, людей, было дано преломить хлеб, научил наречию Премудрости, сотворившей века и веселящейся всякий день в детях своих. От веселия ее вещи «невестятся» перед лицом Сотворившего их. Притчи Странника, бредущего по иудейским и галилейским дорогам, и голос радуги Ноя, чьи концы сегодня упираются в тебя, разве не созданы тем же алфавитом изумления?