Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Стать одним из приносимых даров, одним от Твоих, по слову Евхаристического канона[187], — это и есть усыновление в имени. То, что человек не может видеть, предстоит нам, входит в нас, заполняет нас… Я видел Бога лицом к лицу, и сохранилась душа моя, — говорит Иаков после битвы с таинственным Посетителем (Быт. 32, 30).

Видевший Меня видел Отца: как же ты говоришь: «покажи нам Отца»? (Ин. 14, 9), — откликается Иисус. Но кто наделил нас зрением, способным взглянуть Ему в лицо? В век «затмений Бога», крушений веры, постхристианских философий все те вопросы встают перед нами…

Кто из нас готов назвать себя видевшим?

Открыть лицо Отцу?

Признать себя сыном?

Сын: тайна в пути

Но когда и где могли мы видеть Его?

На иконе? В воспоминаниях о том, где нас быть не могло? У святых Отцов? В учебниках богословия? Религиозном чувстве? Опыте, называемом мистическим?

Святой Григорий Нисский говорит, что сумма самых возвышенных идей о Боге и собрание самых прекрасных Его образов, созданных человеком в течение веков, может произвести лишь идола. Боюсь, что то же самое можно сказать и о «собрании» религиозных чувств или «коллекции» исторических воспоминаний. Может быть, незачем нам искать их, осваивать горы чужого опыта, бросаться за падучими звездами, а лучше довериться той единственной свече, которая освещает лишь горсть океана, вырывает из мрака какую-то малую добытую тобой истину. Стоит приблизиться к ее огоньку вплотную, пусть на мгновение, пытаясь разглядеть лик Бога Живого, который отражается в колеблющемся крошечном пламени, и Он окажется рядом, в этой горсти, перед нами, лицом к лицу.

«Всего дороже в христианстве для нас Сам Христос», — говорит старец Иоанн у Соловьева. Сколько людей жило и умирало в этом исповедании? Я не знаю почти никого из них, но Христос их жизни и смерти живет сегодня во мне. Да, и они принимали Его от отцов, и Он становился их Иисусом, чья жизнь была им ближе своей. Был Человек в земле иудеев, бродивший из города в город, учивший в Храме и в синагогах, исцелявший, воскресавший мертвых, осужденный по наущению синедриона и казненный римской властью, — сколько проповедников имело подобную биографию? Но именно Его существование, как молния, ударило в древо человечества, и оно вспыхнуло в нем и горит до сих пор. Когда свершилось, Он умер на Кресте, не осталось от Него иного наследства, кроме подаренной плащаницы, лежащей во гробе, да немногих фраз, запомнившихся ученикам, да ангельской вести: Его нет здесь, Он воскрес. Но от той вести, раздавшейся у пустого гроба, слова, сказанные Им когда-то, вдруг ожили, воскресли воистину как глаголы жизни вечной. И мы узнали их, ибо слышали от начала, ибо они уже где-то хранились в нас.

«Всего человечества сердце, что заброшено в нас»[188]. Ибо сердце глагольно, чревато именем, которое, открывая себя, становится человеком, чудом, силой Божией.

…а что имею, то даю тебе: во имя Иисуса Христа Назорея встань и ходи, — говорит Петр (Деян. 3, 6) И внезапно имя Иисуса становится для хромого исцелением,

как и возвращением зрения слепым;

и той встречей, которая сбрасывает Савла с лошади,

чтобы послать благовествовать;

и той властью, которая рассылает апостолов по миру;

требованием, ведущим мучеников на пытки и смерть;

правдой Креста, обнажающей зло мира;

обетованием, наполняющим целые эпохи ожиданием Царства;

освящением империй,

куполами и стрельчатыми арками соборов;

молитвами неисчислимых подвижников;

аскезой пустынников, умножением святых;

ежечасным невидимым приношением любви,

которое происходит вокруг нас;

тысячелетними спорами богословов;

пророчествами, снами, видениями;

обетованием, наполняющим все сущее;

таинствами, являющими Бога здесь и теперь;

свободой, куда имя Божие отпускает измученных…