Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Эта автономия освобождающего и порабощающего нас изнутри знания была точнее всего сформулирована в немецкой классической философии, как она сложилась два века назад, и прежде всего в идее тождества субъекта и познаваемого им объекта. Познающее так поглощало познаваемое, что уже принимало себя за «одну плоть» с ним, за единую трансцендентальную сущность. Веществом, «мякотью» познания служил сам язык. «Забавное завершение: язык призван упразднить Другого, приводя его к согласию с Самотождественным»[31]. На снежной вершине своей, в опьянившем себя самого «объективном» субъективизме Гегеля всякое познание разворачивается как самосознание некоего спекулятивного и фиктивного Я, именуемого «Абсолютным Духом» или чистой Идеей, порождающей мир из себя самой и в себе же его познающей. Все это потом понизится и приземлится в марксизме, а затем осуществится пародийно в системе Научно-материалистического, т. е. Истинного Сознания, сотворяющего фикцию «разумной действительности» из головы ЦК (а «неразумную» загоняющего в подполье, тлен и гулаг). Впрочем, вполне логично, что демиург самопорождающих концепций низвергнулся на землю со своих ледяных высот и оказался во чреве экономической теории, собравшейся перевернуть землю. Может быть, Маркс и нащупал какой-то нерв истории и сумел ударить по нему, за что «демоны глухонемые», вызванные им из-под земли, отомстили трагическим фарсом его 70-летнего триумфа. Весь коммунистический опыт стал грандиозной кражей со взломом в доме Евангелия. Но ограбленный разбойниками, се, оставляется вам дом ваш пуст, так что добро его не досталось ни самим грабителям, ни потомкам их. Завершилась одна из бесчисленных авантюр «плодов просвещения», которые бывали и в прошлом, только размахом масштабней, насилием покраснее.

После ее краха змеиный проект овладения всей доступной нам реальностью с помощью знания, набирающего свою мощь, разумеется, никак не был отменен, напротив, только скорректирован и улучшен. План этот уже не зависит от чьей-то дурно направляемой воли (тайных лож, всемирных заговоров, сионских мудрецов), он реализуется вне нас, помимо нас и направляется неутолимым голодом, всегда ищущим запретного, где-то скрытого от нас плода. Всякое открытие, проливающее свет на порядок вещей во вселенной, становится пищей, утоляющей голод и разжигающей его вновь и вновь. Человеческий разум освобождает знание, заключенное, некогда «произнесенное» в творении, как бы износит его вовне, но это извлеченное из вещи знание само становится вещью-в-себе, которая во что-то воплощается и оживает. И, ожив, уже действует по своей автономной логике, каковы бы ни были идеи или намерения ее открывателя. Всякое наше проникновение в природу вещей застывает как некий слепок с сущего и присущей ему разумности, словно становится продолжением нашего духа, но духа скорее анонимного и всеобщего, а не индивидуального. Потому что всякая человеческая истина, будь она философской, строго научной, социальной, поэтической, или музыкальной, носит духовный характер. «Человек — это воплощенный дух», — сказано где-то у о. С. Булгакова, но этот дух двойственен. Он никогда не бывает нейтральным по отношению к Творцу человека, верует ли он в Него или нет. Каждая истина, открытая или созданная нами, носит на себе тень мятежа, противления или послушания, следы гордости, горечи или любви. Она может быть закрытой, агрессивной, убийственной или откровенной и спасающей. Вызов человеческого знания заключается в этой скрытой оппозиции, когда истина-для-себя человека стремится подчинить истину-в-себе Бога.

Однако там, «где опасность, таится спасенье», как говорит Гельдерлин.