Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

— как говорит Анна Ахматова, и здесь за словами слышен опыт русского мученичества XX-го столетия. Такое видение и есть подлинное познание, которое в сущности есть хлеб наших глаз, священная трапеза, для нас приготовленная; конечно, ею можно утолять волчий голод, но можно и принимать ее как причастие, даруемое Логосом, который есть во всяком растущем колосе, всяком живом и распятом теле. Познание может расти как колос, как дар, приносимый к жертвеннику, хотя в наших руках он чаще всего становится лишь объектом, отправляется в бессрочную ссылку отчужденных вещей. Всякое приобретенное знание несет в себе отклик голосу Божию во множестве его смыслов и речей, сказавшихся в вещах. Их можно принять лишь при обмене дарами, в Евхаристии мысли, приношении всего нашего существа.

Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках (Евр. 1, 1), мог ли вдруг умолкнуть после воплощения Самого Слова? Стал ли Он нем после той непостижимой истории, которой мы живем «в последние дни» сегодня, которой выпало жить отцам и предстоит жить детям после нас? Весь мир во всех его структурах, формах, образах, людях, вещах стал Его речами, каждая клетка человеческого тела, всякое растение исповедует на свой манер вложенное в них Слово и «восстанавливает» Его. Всякая живая клетка приносит Богу свою песнь славы, боли, бытия. Всякое дыхание да хвалит Господа (Пс. 150, 6). И хвала его может стать моделью всего познаваемого нами.

Собираюсь ли я предложить здесь иную, улучшенную теорию познания? Сохрани Бог! Я говорю лишь о науке, которой учит Евангелие, о слепоте видящих и видении, которое дается невидящим, о глазах, которые отказываются повиноваться змею и начинают прозревать тайны Царства Божия. Тайны могут скрываться под всяким кустом. «Что нужно кусту от меня?» — спрашивает Марина Цветаева, вдруг встревоженная его зрительным прикосновением.

А нужно! Иначе б не шелМне в очи, и в мысли, и в уши.Не нужно б — тогда бы не цвелМне прямо в разверстую душу…

С «разверстой души» начинается познание скрытого царства вещей, оживотворенного дыханием Божиим. Оно вливается и в нас, становится нашей тайной, нашим знанием. Дыхание же Вседержителя есть научающее, — говорится в славянском переводе книги Иова (32, 8). Познание заключается в том, чтобы это научающее в себе открыть, сосредоточить на нем наш взгляд и слух, позволить ему заговорить в нас. Бог дал людям способность вновь и вновь учиться у Своих тварей, раскрывать разумеющим сердцем вложенное в них слово. Познание может научиться читать мысли вещей, как некоторые провидцы, одаренные благодатным, легким даром, научаются читать мысли людей. Они воспринимают их как образы, имеющие свой цвет, свое движение, свою глубину.

Два вида разума живут в человеке: разум-хищник и разум-причастник. Два типа знания добывают они: обладание и приношение, которые то и дело сталкиваются в невидимой брани. Однако в этой «воли к власти», живущей в нас, нет никакой непобедимой фатальности. Всякое научное открытие может явиться служением Богу, приоткрывающему тайны Своего Царства. Сама наука может стать соработничеством Слову, рожденному однажды Благословенной в женах. И потому возможен и другой вид знания, которое рождается в отказе от обладания: знание-отклик, ведение как молитва, познание, ставшее причастием тайнам. В этом знании человек возвращается к самому себе, во всякой вещи открывая дар, говорящий о любви Отчей.

Сегодня мы стоим на перекрестке нашей цивилизации, немного времени осталось для обдумывания. Либо человек обратится к тому откровению, которое непрерывно продолжается в творении, либо навсегда он будет взят в плен изготовленными и выпущенными им на свет хищными истинами, или, как говорит Хайдеггер, сделается игрушкой собственных изделий.

Но человек становится человеком благодаря технике, возражает Ортега-и-Гассет. Верно, но посредством техники он может и потерять себя. Техника — в самом широком смысле — сегодня делается его мыслью, его «идолом», протезами его тела, заменителем его поступков, суррогатом его удовольствий, частью его мозга. Техника стремится (и ничуть не скрывает своих намерений) в конце концов заменить его. Разве в прошлом столетии мы не видели, как красная и черная идеократия (примитивная форма техники как отчужденного знания и его языка) полностью подменяла собой народы и страны?

Может быть, кто-то еще помнит некогда знаменитый XI-й тезис Маркса о Фейербахе? Позволю себе переиначить его: до сих пор философы только и делали, что изменяли мир, но вот настала пора его наконец открыть.

Открыть — значит возвратить Отцу.

К отдаленному истоку или Секрет поэзии