Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Начиная с Оригена, мы веруем, что Слово, ставшее плотью, оплодотворило Собой всю вселенную, сотворенную Им, ибо без Него ничто не начало быть, что начало быть (Ин. 1, 3). Оно проникло в созданные им тела и неслышно растворилось в них. И все же, уйдя в безмолвие вещей или потерявшись в их шумах, Слово, бывшее в начале у Бога, продолжает жить во всем, что было вызвано им когда-то к жизни. И постоянно дает знать о себе, окликает нас в предметах, которых мы касаемся, узнается в образах, которые принимает бытие вокруг нас. Нечаянная радость, душевная, как и телесная немощь, пересечение взглядов, корешок книги — все может стать языком Его обращения. Чаще всего мы отзываемся Ему, не узнавая. Мир полон неразличимых голосов, которые воспринимаются лишь слухом сердца, но не достигают сознания. Приглушенный фон нашего существования пронизан вниманием и послушанием этим знакам, поступающим отовсюду и пытающимся завязать какой-то начаток диалога. Всякое человеческое присутствие на земле есть неспешный разговор с вещами и Словом, которое мы слышали от начала (1 Ин. 2, 24); оно упало в нас, как зерно, хотя далеко не всегда ему удается взойти.

Из доброго сокровища, говорит Иисус, человек выносит доброе, а злой — злое (см. Мф. 12, 35), из того же запаса он черпает сны и фантазии, строит проекты, обустраивает свой мир. Работая с «залежами» смыслов и образов, отложившихся в нем, он прибегает к тому удивительному средству «вынесения себя во вне», которое называется искусством. Искусство — это способ исповедания себя, но также и труд или путь человеческого самоопределения и состоит оно в добывании того, что было когда-то занесено в нас, что когда-то было уже сказано, озвучено, осмыслено в глубине нашего существования. Оно нуждается в том, чтобы «высказать себя», облечься в форму, обрести язык, войти в общение между я и ты. И если мы носим в себе сокровище «доброй», растущей из Слова «исповеди», искусство стремится расшифровать ее и сотворить заново в человеческом обличьи.

Не спешите слишком доверять художникам, когда те наперебой — и не без усмешки тщеславности — утверждают, что созидают свой пахучий личный универсум, «исключительно мой», «каким его вижу я и никто другой». Настоящего искусства не бывает вне связи с изначальной истиной, общей для всех, присущей вещам, охваченным Всевидящим оком, дарующим всякому человеку частицу своего зрения. «Прелесть поэзии и в том, — говорит замечательная наша поэтесса Ольга Седакова, — что она — из немногих не личных (т. е. не частных дел), оставшихся на земле»[35]. Потому что поэзия выражает вселенское братство вести, посланной всем вместе и каждому на его языке. Все, чем обладают великие художники, дано любому из нас, за исключением «гения техники», то есть средства извлечения и изображения, превращения свернутого потока тугих, неразомкнутых смыслов в рассказываемое, бесформенного нагромождения впечатлений в цвете и звуках — в восприятие образа, глины в статую, черновика повседневных словообменов в стихи. Все подлинные делатели искусства создают крошечный фрагмент всеохватывающей человеческой реальности, пребывающей на ладони Того, Кто держит все словом силы Своей (Евр. 1, 3).

Однако всякий дар и прежде всего тот, который посылается художнику, несет в себе свое точное, хотя и редко разгаданное предназначение. В настоящем даровании всегда есть призыв, исходящий от Личности, ищущей общения с нами. Талант для того и дается, чтобы всякий наделенный им мог ответить на призыв войти в радость Господа (Мф. 25, 21), но также и проложить путь к ней и для других. Возвратить Ему свой дар в Слове, извлеченном из дальних корней, из секретов вещей, из «ста слепящих фотографий» (Пастернак), снятых когда-то, но все еще не проявленных нами. Ибо то, что мы не успели проявить, то, что хранится в секрете, не похоронено в глухих гробницах или в песках бессознательного, но находится рядом с нами, на расстоянии вытянутой руки, а то и ближе, гораздо ближе, «за спиной» всякого впечатления и значения. Настоящее творчество совершается в диалоге со Словом, которое выговаривает себя во всяком дыхании, в каждом комочке плоти, даже если — и это чаще всего — мы остаемся бесчувственными к тому, что нам говорится. Произведение искусства в своем изначальном замысле стремится стать копией оригинала, обращенного к нашему слуху, ибо, как помним, подобное познается только подобным. Произведение искусства, вышедшее из рук человека, исполняется, когда ему удается уловить собою малый след присутствия Божия, оставленного повсюду и приносимого в каждой вещи.