Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

«Где поэзия больше всего удивляет? Там, где она относится к самому мелкому, самому затертому предметами первой важности — например, разливанию чая… Неужели и тут это есть? — говорит восторг. И множество традиционно почтенных в лирике вещей как раз по происхождению своему такие ex humili potens: бабочка, ручей, кузнечик, скучная дорога, старая рухлядь, сухой цветок… С точки зрения человека, полагающего невнимание к таким вещам, поэзия снисходительна, ласкова: она обласкивает необласканные символом предметы. С еще более грубой точки зрения она ребячлива. Но снисходительности здесь нет ни капли; поэт, в то время, когда он поэт, хорошо знает, что нет на свете вещей, к которым можно снисходить; что незачем богатых одаривать и нечем, что у него нет собственно запаса лишних смыслов, которые он может раздаривать направо и налево; что у него ничего нет — и все есть у них…. Состояние поэзии — не снисходительность и не богатое воображение, но отзывчивость. Восприятие знаков, которых никто, вообще говоря, не подает — как не подает их зарытый в землю клад; он сам и есть призывный знак, невидимые и неслышные волны которого повторяются в звуковых переборах волшебной дудки. В ином звучании, в ином руне.

И это новое руно — образ»[38].

Образ наделяет нас новым зрением; строка, стих, помимо своего видимого содержания, открывает нам глаза на множество вещей, которые до сих пор мы не замечали «сверху», поодаль или совсем рядом, в окрестности повседневного значения, лежащего перед нами. Любая фраза может выплыть к нам подобно тяжело нагруженной барке, хотя мы и не видим большинства ее грузов, они где-то в трюме, внизу. Искусство посылает своих матросов, чтобы извлечь их на палубу, вынести из темноты, из немоты всю эту ветошь, накопившуюся в трюме, оно стирает пыль с крыльев бабочек, очищает закопченные стекла вещей, и они становятся прозрачными. Словесные предметы начинают светиться, они делаются образами. Конечно, образ — изобретение тех, кто обладает способностью или силой сделать предметы легкими, но благодаря этой легкости они подымаются на «коммуникативную поверхность», пробуждаются и внутри нас. Все мы нагружены «планктоном» образов, большинству которых не суждено проснуться, подняться со дна. Но кто знает, может быть, все они вспыхнут на рубеже земли обетованной, в Царстве, где больше не будет ни времени, ни смертности, ни «моего», ни «твоего»?

Поэзия напоминает нам о том, что ускользает из памяти (где-то у Цветаевой), как и о том, что пытается выбраться оттуда, сказаться, «за-светиться» в нашем существовании. Мы живем в окружении несметного количества гостей, сигналов, знаков, поступающих со всех концов жизни, и они, как зерна, хотят прорасти и подняться. Художник становится доброй почвой, на которой они приносят свой плод, кто сам-тридцать, кто сам-шестьдесят; он позволяет им вырваться из темной слипшейся безобразной массы, где они задыхаются в подвале отсеченного от общения я. Поэт совершает акт милосердия по отношению ко всем своим братьям по чтению, видению и слышанию, делая их причастниками своих — и теперь уже наших — образов. Изведи из темницы душу мою! — восклицает псалом (141, 7), и вот искусство словно приходит для того, чтобы стать для нас освободителем и поводырем. Когда оно возвращается в стихию культа, из которой в незапамятные времена вышло, то становится средством нашего пробуждения к тому, что окликает нас в приходящих вещах, событиях, каплях времени. Разумеется, каждое из этих звуковых прикосновений обладает своим, почти непереводимым языком. Достаточно вспомнить хрестоматийное «Эхо» Пушкина, «На смерть Гете» Баратынского, «Художника» Блока, ожидающего, когда его спугнет

Легкий доселе невиданный звон.