Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Это вовсе не значит, что всякое творчество требует от нас ясного и незамедлительного исповедания веры. Не значит — но какими-то знаками оно по-своему обращает, «ориентирует» нас к ней. У всякого слова, звука, изображения есть свой «Восток» (Orient), символ ушедшего рая, и вот искусство ведет нас к нему внутренней своей «логикой». Это не та логика, которая «довлеет» или навязывает себя какой-либо неоспоримой силой, она действует незаметно, в глубине разума или совести, живущих внутри самого искусства. Весть этой совести может подсказать то, что на поверхности сознания может и не приниматься нашими «идеями». «Поэзия — это не «лучшие слова в лучшем порядке», — говорит Иосиф Бродский, — это высшая форма существования языка. Чисто технически, конечно, она сводится к размещению слов с наибольшим удельным весом в наиболее эффективной и внешне неизбежной последовательности. В идеале же — это именно отрицание языком своей массы и законов тяготения, это устремление языка вверх — или в сторону — к тому началу, в котором было Слово»[36]. Мартин Хайдеггер, несколько более энигматический, не менее решителен: «Das Dichten ist ein Finden» («Поэтическая речь есть открытие»[37]).

Открытие чего? На первый и на последний взгляд, того, что мы видим всегда. Поэзия воспринимает повседневные слова и обновляет их собою. Она обнаруживает их в том забытом значении и произнесении, в которых мы, не сознавая того, нуждаемся. Она возвращает им невозвратимое детство, обогащенное памятью об изначальном удивлении перед всем, что есть, открывается перед нами. Как будто стихи обладают способностью понимать язык всех этих вещей и следовать их зову. Повинуясь голосам, которые он воспринимает, или силам, им освобождаемым, поэт идет к ним на службу. Они овладевают им до того, что он становится их пленником. Поэт — сын гармонии, которая ему не принадлежит, повторял Александр Блок. И Чеслав Милош признается: «Цель поэзии в том, чтобы напомнить нам, как трудно остаться единой личностью, ибо наш дом открыт, а ключей нет. И невидимые гости приходят и уходят, как им вздумается». Приходят и поселяются в чужом доме. Поэзия высказывает вещи, которые мы держим скрытыми в привычном нашем словообмене, ибо у нас нет смелости или свободы признаться в них, они остаются на полях речи, на кончике языка, в тени лежащего перед нами смысла.

Открытие Слова в слове стихотворения — своего рода обряд «вскрытия печатей»; он требует особого целомудрия в обращении с поэтической речью. Однако добродетель такого рода постепенно уходит от нее. Робость перед тем, что обнажается словами, мы хотим победить бесшабашным бесстыдством «все сказать до конца», неким «нудизмом» текста, что должен избавить нас от стыда невысказываемого. Немалая часть того, что называется постмодернистской или концептуалистской поэзией XX века, упивается срыванием набедренных повязок со всех видов человеческого общения, а затем и обнажением внутренностей, абортированием эмбрионов смыслов, которые еще не дозрели до слов, вырыванием секретов, за которыми уже не стоит ничего, кроме изматывающей пустоты. Однако обнажение слов не означает раздевания их и тем более демонстрации их мертвых тел. Искусство слова — это очищение его, освобождение, отпущение на свободу Слова, из которого родился мир. Оно встречает нас тогда, когда передает нам таинство присутствия, заключенное в любом из мгновений, которые Бог посылает нам, во всякой приносимой нам вещи, которой Слово пользуется как своим наречием и позволяет нам услышать его и отозваться ему.

Позволю себе привести пространную цитату: