Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Впрочем, у любого большого поэта можно найти память о голосе, приходящем извне, о внезапных пробуждениях памяти. Осип Мандельштам определял сущность поэзии как общение с неизвестным собеседником, который скрывается внутри самого поэтического творения. Речь не идет о каком-то самоудвоении, но об ожидаемом госте с его подарками, разбросанными повсюду, или о священнослужителе, который плотностью слова открывает нам доступ к невыносимой обнаженности бытия. Однако его нагота открывается лишь какому-то оку, которое вглядывается в нас. Поэт осознает его близость, его взгляд свидетеля за спиной. Марселина Деборд-Вальмор, говоря о расстреле толпы на улице, негодует:

Dieu l’a vu. Dieu cueillit comme des fleurs froisseesLes femmes, les enfants qui s’envolaient aux cieux.Les hommes… Les voilа dans le sang jusqu’aux yeux.L’air n’a pu balayer tant d’mes courroucees[39].

Но вопреки намерениям автора, сам бунт против бесстрастия Божия принимает в себя боль сострадающего взгляда, и возмущение согрето тем же огнем, из которого возникает молитва. «Бог увидел» убийство детей и женщин, ибо смотрел на него глазами матери (стихотворение называется «Женщина», автор ее — бродячая нищая актриса, мать пятерых детей, в чем-то «французская Цветаева»), принявшей все зло на себя. Но Он и нам дал ее глаза, чтобы видеть мир в его жесткой, непереносимой ясности; открыл нам уши, чтобы слышать крики, шепоты, всхлипы, рыдания и уродства жизни, совершающейся вокруг нас. Бог наделил нас и этим трудным даром быть с Ним в той боли, которую Он испытал, войти с Ним в мир, который Он сотворил и разделить с Ним наше существование со всем, что в нем есть. Ибо Бог так возлюбил мир, что доверил Свое присутствие и нашей тоске, и нашей безысходности, как и многим нашим открытиям, даже нашему бунту против Него.

Искусство, один из многих следов Его присутствия, сознательно, но чаще всего втемную, наощупь следует по разбросанным всюду следам Света и Сострадания. Их вектор направлен в сторону человека в мире и к замыслу о нем, воспоминаемых в культе, в котором вещи могут преобразиться в образы. Суть образа — в удивлении перед тем, что омыто светом, пусть даже этот свет резок и мучителен. Однако он исходит из единственого истока, радостного в самом начале своем. «Изначальная сущность радостности есть природнение в близости к изначалию, к источнику», — провозглашает Хайдеггер на своем иератическом языке[40]. «Но света источник таинственно скрыт», — откликается Анна Ахматова с другого берега того же потока. «Tak daleko do zdrodla» («Исток так далек»), — говорит Кароль Войтыла в одном из ранних своих стихотворений[41]. Потому что «близость к источнику — тайна»[42].

Искусство, когда оно служит вложенной в него, дарованной ему цели, — это паломничество к скрытому источнику (образ его в поэме молодого Войтылы — колодец самарянки). Паломничество может начаться со всякой фразы, всякого взгляда. Творение образов приближается к тому колодцу, стремится выявить то, что отражается в нем. Иначе говоря, искусство есть умение чувствовать, раскрывать, распознавать Слово во всякой глубинной связи между людьми, так что оно становится литургическим действием, освобождающим признанием, щедрым обменом дарами. Поэзия есть праздник реальности, сколь бы ни была горька земля под ее ногами, когда сердце человека приносит себя другим в качестве дара реальности-слова (то, что называется по-еврейски дабар). Вот почему в подлинной поэзии можно ощутить ностальгию по литургии, по таинству, которое совершается в тайне реальности. Ибо творение есть Евхаристия, как говорит м. Иоанн Зизюлас. Реальность, которая окружает нас и живет в нас, воплощается в языке, язык же служит для беседы с тем, кто есть часть моя на земле живых (Пс. 141, 5).

O jak dobrze! Nie zdolam Cię calego przenieść w siebie —Ale pragnę byś pozostal jak w zwierciadle studniZostają liście i kwiaty z wysoka zdjęteSpojrzeniem zdumionych oczuOczu bardziej prześwietlonych niż smutnych[43].