Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

«Живые закрывают глаза мертвым, мертвые открывают глаза живым», — говорит мусульманская пословица. Когда человек уходит «путем всея земли», лицо его вдруг светлеет на пороге. По крайней мере на миг. Но этот миг может войти и остаться в нас, живущих, чтобы когда-нибудь мы могли его вспомнить и на «луговине той, где время не бежит»[47]. Чаще, однако, отблеск былой — или уже предстоящей? — жизни, коснувшийся каким-то благословенным лучом лица другого, тотчас гаснет, не дав разглядеть его как следует. Предоставь мертвым погребать своих мертвецов, — говорит Иисус (Мф. 8, 22). Живым нужно удержать в себе частицу вечности усопших, очистить в себе их икону, чтобы не дать ей смениться ледяным, мертвым лицом.

И все же память смертна. Она умирает легко, быстро, мучительно. Приглядевшись, мы можем проследить за ее умиранием. «Есть три эпохи у воспоминаний, и первая — как бы вчерашний день…»[48]. Но вчерашний день неуловимей всего, — сказано где-то у Аверинцева. Он хранит живую теплоту вот-вот минувшего, которое еще остается с нами, но его уже почти невозможно отыскать. Затем память замерзает, твердеет, становится мумией, чужой и отчасти враждебной.

И вот когда горчайшее приходит:Мы сознаем, что не могли б вместитьТо прошлое в границы нашей жизни…Что тех, кто умер, мы бы не узнали…[49]

С их лицами окаменело время — их и наше. Однако горечь не только в странном отчуждении прожитого, но и в том, что удаляясь от нас, оно оставляет свой нерастворимый осадок, несмываемый след. Ничто не исчезает бесследно, ни мысли, когда-то мелькнувшие, ни впечатления, пробежавшие через наше существование. Все подлинно человеческое хочет вернуться в нас и ожить, все тянется к воскресению в духе, как и в плоти, оставшейся где-то «за гранью прошлых дней»[50].

И не только малое наше я, но вся плоть вселенной, собравшаяся, соткавшаяся в нем, хочет вернуться на свою былую обетованную землю как личностно целое. Личность есть еще и персонализированный мир; жизнь «изъясняет» себя, овладевая им, формируя его, ваяя — намерениями, линиями тела, разрезающими пространство. Человек постоянно вписывает себя в государство объектов, куда он принят временным гражданином. Он вкладывает себя в проекты и начинания, из которых слагается его бытийственный облик. Из совокупности отпечатков, оставленных всяким человеческим существованием, создается его собственный вариант картины мира — контурами, цветами, запахами жизни, чей смысл или замысел чаще всего ускользает от земного нашего разума. Тот, кто был сотворен по образу, не может уклониться от свободы пересоздавать заново то, что было дано ему в начале. Незачем говорить, что новое творение — в качестве свободного акта — может быть и убийственным по отношению и к миру, и к самому человеку.

Он творит лихорадочно и вслепую, но вот смерть, прерывая поток намерений и деяний, иной раз неожиданно позволяет взглянуть на то, что ему удается создать. В час агонии — конечно же, не всегда — она освещает какое-то главное мгновение жизни, собранное из всего отжитого и пережитого. Те, кому удается освободиться от скользких смертных колец, говорят иногда об ослепительном и неуловимом возвращении оставшейся позади жизни, которая вдруг сгущается до невероятной плотности. Как будто отпечатки прошлого, давно зарывшиеся в какой-то душевный подсознательный ил, внезапно настигаются взглядом и рывком выносятся на поверхность. Собранные в неизвестном хранилище, островки нашего я, рассеянные по жизни, вдруг подступают к нам, когда стирается — медленно или мгновенно — граница, отделяющая жизнь от смерти. Словно вся наша жизнь бежала именно к той минуте, которая озаряет все, что было пройдено до нее.

И в этот миг — в мозгу прошли все мысли,Единственные нужные. Прошли —И умерли…Так хорошо и вольно[51].