Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

В этих опытах, назовем их так, я не стремлюсь показать, как следует правильно мыслить и науку правильных мыслей преподать другим, по примеру людей, твердых в своих познаниях и уверенно восходящих по их ступеням. Я пытаюсь не столько построить из собственных мыслей что-то убедительное и поучительное, сколько заглянуть за них и поделиться увиденным с теми, кому это может быть интересно. «Как океан объемлет шар земной»[52], дневная реальность ясных и отчетливых наших мыслей окружена реальностью нездешнего света, который изредка пробивается к нам. О. Павел Флоренский в своем исследовании об иконописи говорит о возвращенном времени как об онтологическом ключе к этому искусству. Во сне, говорит он, мы замечаем, что время может течь вспять, навстречу настоящему, иногда вопреки движению времени бодрствующего сознания. Заснув, оно словно бы уже знает, куда станет двигаться тропой сновидений, почему-то стройно организованных, прилаженных друг к другу, рождающихся в нашем спящем я, имеющем перед собой заранее поставленную цель, предустановленный образ, ожидающий нас в конце пути.

Вот одно из таких путешествий[53]: начинается оно с мирной прогулки к деревенской церкви, скоро начнется служба, звонарь подымается на колокольню, звон колоколов, поначалу мелодичный, мягкий, становится все более резким, неотвязным, пока мои глаза не начнут различать на месте колокольни дребезжащий будильник и рука не прихлопнет взломщика последнего утреннего сна. Согласно этой прихотливой аналогии рождается икона — из глубины опыта, отложившегося от предыдущих поколений, которые из какого-то дорационального, выкристаллизовавшегося внутри меня знания движутся к своей цели, известной заранее, к некому образцу, неизвестному мне, который вдруг являет и раскрывает себя в символах горнего мира. Но если материя снов разлетается быстрее пыли, видения «атомов вечности»[54] остаются воплощенными во времени и красках, которые мы находим для них.

«Художество есть оплотненное сновидение», — говорит Флоренский в «Иконостасе». Но разве самое первое сновидение, толкающее нас к художеству, не вложено в нас Архетипом всех снов, Моделью, которая предваряет то, что нам снится, нами мыслится и чувствуется? Разумеется, сия аналогия состарилась уже во времена Гомера, но не спим ли мы, чтобы открыть глаза при завершении нашей жизни? Конец, бывает, освещает начало. «In my end is my beginning»[55], — говорит Т.-С. Элиот. Иной раз и ветхие, изношенные до дыр истины сохраняют под подкладкой то, что никогда не изнашивается. Не изнашивается же наше начало, ибо оно едино у всех. То, что освещает смерть — если вслушаться в рассказы тех, кто едва избежал ее, есть именно сгусток нашей жизни, магический кристалл ее. И в этом кристалле отражается некий первообраз, изначальный лик. В нем вспыхивает последнее знание в жизни, «единственное, нужное», к которому мы хотим пробудиться.

«Так хорошо и вольно»

Доколе есть день (Ин. 9, 4), жизнь выбирает извилистые пути, свои любимые лица, игры, расчеты, победы, сновидения, подчиняя их какой-то внутренней логике, непонятной нам мудрости, чтобы добежать — если благодать изволит и душа сумеет вместить — к какой-то неведомой, скрытой в темноте точке назначения, по сути, к реальности, укорененной в нас. И тогда наше сумеречное, ночное состояние умирающих становится иногда осуществлением ожидаемого (Евр. 11, 1). Завершительное это знание рождается в кенозисе, в последнем уничижении нашего существа, двигающегося, дышащего, мыслящего.

Так умно, логично, искусно снится нам жизнь, чтобы пробудить к заданной модели, предначертанной, вписанной в нас в виде образа Божия. Просыпаясь, душа человека входит в такие слои, куда в обычное, «сонное» время ей нет доступа. Писание называет их местом обитания Твоего[56]. Здесь таится скиния славы Божией и ковчег завета, здесь скрыты пещера Рождества, Лобное место, гробница с отваленным камнем и ангелом на пороге. Все это свернуто, заложено в зерно — не в памяти даже, а в самом сотворении человека Словом Божиим, дарующим ему Свой образ, печать Своего творчества. Его дар ложится в нас и как будто засыпает, оттесняется неугомонной работой наших свободных, снующих мыслей. Но когда свобода оскудевает вместе с телом, мысли лишаются легкости и замедляют бег, дар может пробудиться и прорасти.

О том рассказывает о. Сергий Булгаков в своей исповедальной «Софиологии смерти». Ум здесь соучаствует в агонии тела, и все существо проходит через опыт небывалого обнищания, отказа от накопленных им земных богатств. Таково одно из самых подлинных «откровений смерти»[57], которые мне доводилось читать: