Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Смерть — последняя весть жизни, когда гаснущие мои глаза могут узреть незримое, но это незримое иногда посылается нам и для того, чтобы с ним или в нем — жить. Испытания могут схлынуть (как у Иова), а силы еще на какое-то время вернуться, чтобы научить новому знанию (как у о. Сергия), оставив память об агонии как встрече с Лицом, когда-то осветившим нас. Некоторые из стоящих здесь, т. е. учеников Христовых, пожелали посвятить поиску этого Лица все отпущенное им время. И этот поиск всегда требовал отказа от той манящей, благословенной красоты, к которой столь жадно тянутся все пять наших чувств. Словно скудельные сосуды надо наглухо закупорить, чтобы в них мог просиять таящийся где-то свет изначального образа. Так затвор с его добровольным отказом от «картин жизни», стоящих между Ликом и нами, не есть ли попытка пройти через умирание ради поиска Того, Кто умирает и воскресает в нас? Блажен муж, которому, как Иову, дано было истаять сердцем, и в последнем покаянном оскудении, предельной немощи своего существа прозреть образ Божий в себе, сделаться полотном, послужившим некогда плащаницей, на которой отпечатались следы Страстей Христовых.

Унесли Господа из гроба, и не знаем, где положили Его, — говорит плачущая Мария Магдалина ошеломленным Петру и Иоанну, а затем двум Ангелам в белом одеянии сидящим…, где лежало тело Иисуса (Ин. 20; 2, 13).

Его положили в тебя.

«Cur Deus homo»<a l:href="#n_61" type="note">[61]</a>

О. Павел Флоренский в «Водоразделах мысли» припоминает такой анекдот.

«Умный мужик» допытывается у ученого мужа:

«Я понимаю, — говорит он, — что можно сосчитать звезды и определить их расстояния, но скажите, ради Бога, как вы, — спрашивает он астронома, — как вы узнали их названия?»[62]. Первым ответом может быть только взрыв смеха, последним же — изумление. Удивление перед неожиданностью собственного знания. И вправду, откуда приходят имена вещей? «Словотворчество есть взрыв языкового молчания, глухонемых пластов языка», — говорит Хлебников[63]. Но как возникают «глухонемые пласты»? От умения безмолвно общаться с предметами. Ранний Флоренский так передает свой «лирический» опыт рождения слова из созерцания:

«Каплею висела у горизонта Утренняя Звезда. Но знало сердце, что эта Звезда дрожит не вовне его, не на своде небесном, а во внутренних пространствах самого сердца, расширенного до небосвода. И восходя в сердце, восходящая Звезда была прохладна, и девственна, и чиста»[64].

Звезды, как и все, что носит имя, находят в нас путь к своей перво-зданности, перво-названности. Где-то они существуют как светящиеся точки, но их нужно найти, вызвать из молчащей памяти о творении. Ибо в нас живет память о пра-именах. Бог, едва сотворив человека, благословил его войти в полноводье пока неведомых, никем не произнесенных слов, позволил ему вольно плавать в океане идей и форм, которые предстояло запечатлеть на всем сущем, освоить для них пространство. И все эти печати хранятся в Адаме, скрытом во всех нас. Они суть ключи сегодняшней нашей «говорящей» культуры, которыми можно отомкнуть все, что человек открыл, создал, организовал, придумал. Пути навигации мысли и следующих за ней поступков сложились в некий внутренне согласованный строй, стали наукой, выкристаллизовались в искусстве, основали человеческую общину. Писание начинается со слов: В начале Бог сотворил небо и землю. Земля же была безвидна и пуста (Быт. 1, 1–2). Но Дух Божий, носившийся над водою, повелел, чтобы «безвидное» стало доступным воздействию человека, Им задуманного, чтобы то, что было вызвано из небытия Словом, было отчеканено в понятиях, ознаменовано в символах, представлено в языке или художестве силой его творческих актов.