Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Но умы их ослеплены, — говорит о нас апостол Павел, и когда мы читаем книгу сотворенных вещей, покрывало… остается неснятым (2 Кор. 3, 14). Оно не снимается какими-то особыми усилиями, оно исчезает во Христе, в Ком сокрыты все иконы вселенной, созданные «до основания мира». Они были сотканы во чреве матери (Пс. 138, 13), вышли из Слова Божия, истока всего живущего. Войдя в историю людей, став Человеком, рожденным от Жены, Иисус принес в Себе дарящие жизнь глаголы Отца — в их божественной плотности и человеческой неповторимости, произнесенные во всех вещах, видимых и невидимых. Христос — сосредоточие изначальных имен, приходящих из бездны… и премудрости и ведения Божия (Рим. 11, 33). Они родились не от нашего сочинительства, но вышли из света первого дня творения, того, который должен вернуться на землю лишь в Царстве Христовом…

Ибо оно приблизилось (Мф. 3, 2), и его близость, его движение к нам есть состояние нашего искупленного мира, которое находит для себя непрестанно обновляющийся, все более неожиданный смысл. Близость Царства выражает себя и в том, что иконы, заложенные в творении, стремятся через человека к своему обновлению во Христе. Каждый из тех, кто создан по образу Божию, призван к собиранию первоначальных образов вещей, чтобы вернуть их Богу и даровать им жизнь вечную вместе с людьми. Речь не идет об «идеях», платоновых или иных, но об очищении и прозрении сердца, ослепляющего себя фантазиями и страстями. Но когда обращаются к Господу, — говорит Апостол, — тогда это покрывало снимается (2 Кор. 3, 16). Снимается покрывало — и Царство предстает перед нами несказанно близким во всем, что Бог сотворил.

Так почему же Слово стало плотью? — спрашиваем мы у сотворенных Им вещей. Для того, чтобы «всякое дыхание» и всякое молчание плотью хвалило Слово, которое вызвало ее к жизни и всякая плоть своим голосом, своим образом, своей немотой могла воспеть свою новую песнь Творцу.

«Cur Deus Homo?» Не пришел ли Бог в мир, чтобы стать открытым Лицом, отражающимся в других лицах? Хлебом Жизни, готовым напитать собой все живущее? Человеком, дабы вернуть мир к его утраченной человечности, которая раскроется лишь в Царстве Христовом? «Явление Христа было даром людям», нередко говорим мы, но оно было также и вызовом, призывом, долгом, служением, судом. На суд пришел Я в мир сей, чтобы невидящие видели, а видящие стали слепы (Ин. 9, 39).

Но мы помним, что подлинное лицо суда в мире — любовь, которая милосердствует… и сорадуется истине (1 Кор. 13, 4), когда открывает и узнает ее за преходящим обликом мира сего.

Два пастыря

Некто Каиафа, первосвященник, тотчас переставший быть «некто», как только вписал свое имя в круг убийц Иисуса, едва ли не постиг «христианский» смысл Его смерти, когда предсказал, что Иисус умрет за народ, и не только за народ, но чтобы и рассеянных чад Божиих собрать воедино (Ин. 11, 51–52).

В буквальном смысле, если следовать словам Евангелиста, пророчество Каиафы явило свою правоту уже в те дни, когда оно было сделано, и будет сбываться и впредь до конца истории. Однако оно было произнесено тем, кто приходит, чтобы украсть, убить и погубить (Ин. 10, 10). Ненависть ослепляет дух, говорили отцы-пустынники, гнев обкрадывает наше зрение. В его спазмах наше существо теряет способность к восприятию прозрачной реки реальности, к нам доходит тогда только видимость ее или тень. Тень прячет в себе духовную ложь, которая возвращает нам лишь зеркальное отражение наших страстей. И, может быть, самая зловредная из сих страстей состоит в нарушении заповеди «не укради», т. е. яростного желания присвоить себе мир, захватить для себя наибольший и наивкуснейший кусок его, чтобы затем утащить его тайком в камеру ненасытной человеческой самости, подчинить его первосвященству нашей субъективности. Разумеется, в нарушении этой заповеди можно, как всегда, найти и попрание всех остальных. И потому страстью сильнейшей становится гнев, обращенный на тех, кто встает на пути такого захвата и обладания.