Благословение имени. Взыскуя лица Твоего

Кто может сосчитать все изображения Сына или иконы Богоматери? Искусные, поразительные или посредственные, все они стремятся к тому, чтобы «творить воспоминание» о своих прототипах. Те, Кто изображен на них, сами дали Свое согласие на то, чтобы быть «объектами» видения, созерцания, воспоминания, любви. Они согласились и на то, чтобы стать также и «предметом пререканий», отторжения или бунта. Их Лики открыты и беззащитны перед нашим взглядом. Если заповедь: Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно (Исх. 20, 7), не слишком исполняется, но и не совсем забыта, то другая, скрытая или скорее вложенная в нее христианством заповедь — не воспроизводить того, чего не видел, не понял, не почувствовал — никогда не была услышана. Однако «неисполнение» ее допущено, в каком-то смысле даже и предусмотрено. Коль скоро Бог вошел в человеческое тело, Его зримый облик становится подвластен законам мира. Присутствие Божие может быть внесено в любой из скудельных сосудов, даже самый ненадежный, наименее подходящий для хранения каких-либо сокровищ.

И все же почему же Он решился на этот риск? «Cur Deus Homo», как озаглавлен знаменитый трактат св. Ансельма. Ответы на этот вопрос могут быть столь же многообразными, как и изображения Богочеловека. Помимо «великих решений», заключенных в церковном Предании (тайна искупления, в которой век за веком мы открываем новый неразведанный смысл), всякий ученик Христов наделен харизмой искать собственные ответы, облеченные в его опыт, его систему символов, в язык встреч и открытий, освоенный им в жизни. Его ответ становится его личной, им хранимой иконой. Имя, которым он наделяет Бога (даже если он не может его выговорить, если оно для него непроизносимо), может нести на себе отсвет Того, Кто пребывает за словом. Посланный Адаму талант находить имена тварей, кажущийся нам столь естественным, способность изображения словами вещей телесных и духовных, несет в себе обетование грядущей, тогда еще не раскрытой человечности Бога.

До грехопадения вещи говорили о ней яснее и громче, чем теперь. Они отражали собой присутствие Сущего, которое сегодня мы пытаемся передать зримыми образами. Ценность их — не в абстрактной или иной произвольной живописи, не в прихотях закусившего удила субъективизма, но в предельной верности — пусть до конца она не осуществима! — сокрытому оригиналу. «Оригинал», первообраз запечатлен где-то в безмолвных пластах, и потому нам бывает необходимо о нем припомнить, чтобы рассказать о том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши... (1 Ин. 1, 1). Не спрашивайте — где, когда, почему. Нигде, в те времена, когда нас не было, просто так. Но именно в верности этой памяти о том, что мы видели, даже и не своими глазами, но глазами святых, тому, что мы осязали, — не своими руками, но крылами наших Ангелов-хранителей — мы возвращаемся к тому, не находящему для себя слов «началу». Слово стало плотию, однажды и навсегда, во плоти Иисуса из Назарета, но — множество раз в красоте, теле, голосе, форме Им сотворенных вещей. Каждая из них, будучи носительницей Логоса, способна стать отражением Его образа или скорее вернуться к своей иконе, предварявшей ее создание. Всякому человеку, пришедшему в мир, надлежит написать ее заново, «уплотнить» в собственной жизни, увидеть Слово глазами Матери.

Стало быть, призвание каждого из нас в том, чтобы найти в себе «изначального» иконописца? Конечно же, речь не идет только о живописи, но и о нравственном законе, удивлявшем Канта, о молитвенном приношении Богу, о всяком «изображении» Христа словом, делом, помышлением. Человек наделен талантом, правом, дерзновением облекать в образ, в видимую форму, в энергию мысли бытие Того, Кто сказал, что Он благоволит обитать во мгле (3 Цар. 8, 12). Речь не идет о каком-то интеллектуальном платонизме, но о соучастии в «работе Господней», соработничестве Слову, которому, по словам св. Иустина Мученика, причастен весь род человеческий. И не только один человеческий род, но и племя самых дальних наших родственников из необъятной семьи тварей. Каждому из них присуща своя утаенная красота, всякая вещь несет свое «умное небо», видимое лишь на лоне Господнем. У рода человеческого есть долг перед ними, и долг этот — в том, чтобы все сотворенное выносить к свету, лицо за лицом, предмет за предметом, чтобы смотреть в глаза Премудрости, изъясняющейся в именах звезд, в строении молекул, на всех, пока невнятных, ждущих своей дешифровки языках вещей. Именно от постоянной измены этому долгу вырастает вся та дурнопахнущая масса продуктов, произведенных человеческой мыслью. Бог изгнан из нее бесповоротно, как Он может быть изгнан из гекатомбы абортированных эмбрионов, из отравленного неба, моря, языка, взгляда, сердца, разума.